Я не знаю, правда не знаю, это засекреченная информация, к которой у меня нет доступа, пожалуйста...

Пит смотрел на него несколько секунд, оценивая — лжёт или говорит правду? Маркус был напуган до предела, его тело дрожало мелкой дрожью, а на лбу выступили капли пота, несмотря на прохладу подвала. Это не было похоже на поведение человека, который что-то скрывает — это было поведение человека, который искренне не знает того, о чём его спрашивают, и боится, что его убьют за это незнание.

— Верю, — сказал Пит наконец и встал.

Маркус издал звук, похожий на всхлип облегчения:

— Спасибо, спасибо, я никому не расскажу, клянусь, я просто пойду домой и забуду обо всём, я никогда...

— Я знаю, — сказал Пит тихо, обходя стул сзади. — Ты не расскажешь.

Маркус не успел понять, что означали эти слова, потому что руки Пита уже обхватили его голову — одна на подбородке, другая на затылке — и резкое движение, отработанное до автоматизма, до полного отсутствия мысли, сломало ему шею с коротким сухим хрустом.

Тело обмякло на стуле, и Пит отступил на шаг, глядя на человека, которого только что убил.

Маркус Тиллман не был солдатом, не был угрозой, не был врагом в том смысле, в котором были врагами миротворцы, стрелявшие в него на улицах Капитолия. Он был просто чиновником среднего звена, который оказался не в том месте не в то время, который имел несчастье знать то, что нужно было узнать Питу, и который — и это было главное — не мог остаться в живых, потому что живой Маркус Тиллман означал риск, а риск означал провал, а провал означал, что Сноу останется жив, и всё это будет напрасно.

Пит, в последние дни находящийся в режиме бездушной убийственной машины, не почувствовал ни удовлетворения, ни вины, он не чувствовал почти ничего — только холодную констатацию факта: то, что нужно было сделать, сделано, теперь нужно двигаться дальше.

Он обыскал тело, забрал пропуск Маркуса — бесполезный для прохода в правительственный квартал, но, возможно, полезный для чего-то другого — и несколько купюр из кошелька, которые могли пригодиться. Потом он оттащил тело в дальний угол подвала, за груду старых ящиков, и накрыл куском брезента, который нашёл среди мусора.

Маркуса хватятся завтра, когда он не придёт на работу, но к тому времени Пит будет уже далеко отсюда, занятый следующим этапом своего плана, а тело в заброшенном подвале могут не найти как минимум в ближайшую неделю, если не месяц. Сам же Маркус опрометчиво сообщил Питу, что иногда уходит в запой, на что его начальство закрывает глаза, ограничиваясь незначительными штрафами и выговорами с занесением в личное дело.

Он вышел из подвала, не оглядываясь.

***

Несколько часов спустя Пит сидел на крыше очередного заброшенного здания — их в промышленных районах Капитолия было удивительно много, словно сияющая столица Панема стеснялась своих неприглядных окраин и предпочитала забыть об их существовании — и систематизировал информацию, которую получил от Маркуса.

Внешний периметр: двенадцать постов, четыре миротворца на каждом, смена каждые шесть часов, мобильные патрули с переменными маршрутами, сканеры лица на всех входах. Проникнуть без пропуска — практически невозможно, проникнуть с пропуском — возможно, если пропуск настоящий и принадлежит человеку, который имеет право находиться внутри периметра.

Геральд Воссен: начальник отдела логистики, имеет пропуск во внешний периметр, ездит туда по вторникам, живёт один, без охраны, предсказуемый маршрут от дома до работы и обратно. Следующая цель.

Генерал Антониус Крейг: командир Преторианской гвардии, личная охрана президента, неизвестное количество людей в подчинении, неизвестное расположение, неизвестные протоколы безопасности. Конечная цель, к которой нужно подбираться постепенно, шаг за шагом, собирая информацию от каждого источника.

Маркус Тиллман: мёртв, его тело спрятано в подвале заброшенного склада, где его найдут нескоро, если найдут вообще. Ещё одно имя в списке людей, которых Пит убил за последние несколько дней, ещё одна жизнь, оборванная ради цели, которая — он надеялся — оправдывала средства.

Он не позволял себе думать о том, был ли Маркус хорошим человеком, была ли у него семья, были ли у него мечты и планы на будущее. Эти мысли были роскошью, которую он не мог себе позволить, потому что, если он начнёт думать о каждом убитом как о человеке, а не как о препятствии на пути к цели, он сломается раньше, чем доберётся до Сноу.

Пит посмотрел на небо, которое уже начинало светлеть на востоке — рассвет приближался, и с ним приходил новый день, новые возможности, новые жертвы.

Сегодня был понедельник, а значит, до вторника — до дня, когда Геральд Воссен поедет в правительственный квартал с пропуском, который открывал двери, недоступные простым клеркам — оставалось чуть больше суток.

Достаточно времени, чтобы отдохнуть, залечить раны, подготовить следующий этап операции.

Пит закрыл глаза и позволил себе несколько часов сна — не глубокого, не восстанавливающего, а того поверхностного забытья, которое позволяло телу немного отдохнуть, не теряя при этом бдительности.

Завтра – точнее, уже сегодня – у него была встреча с Геральдом Воссеном, и он собирался произвести на начальника отдела логистики незабываемое впечатление.

Глава 21

Ховеркрафт внутри отличался от ее ожиданий — он не был сияющей капитолийской машиной с мягкими креслами и стюардами в форме, которые предлагали бы напитки и закуски, а был чем-то совсем другим, более грубым, более честным. Серый металл стен без какой-либо отделки, жёсткие скамьи вдоль бортов, запах машинного масла и медикаментов, тусклый свет аварийных ламп, который придавал всему вокруг мертвенно-зелёный оттенок. Это был военный транспорт, рабочая лошадка, которая не притворялась чем-то большим, чем была, и Китнисс почему-то нашла в этом утешение — после всех лет капитолийской показухи было приятно оказаться в месте, которое не лгало о своей природе.

Она сидела на одной из скамей, прислонившись спиной к холодной стене, и её тело было каталогом боли, который она не могла до конца прочитать. Грудь болела — там, где сердце остановилось и снова запустилось, там, где молния прошла сквозь неё, используя её как проводник для своей разрушительной силы. Руки болели, ноги болели, голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая начиналась где-то за глазами и расходилась волнами к вискам и затылку. Она была жива — это само по себе казалось чудом, учитывая всё, что произошло за последние часы — но «жива» и «в порядке» были очень разными понятиями.

Рядом