class="p1">— Они в безопасности. Мы эвакуировали их сразу после начала операции — твою мать, твою сестру, семью Мелларков. Они здесь, в Тринадцатом, на гражданском уровне.

Облегчение накатило на неё волной, и она откинулась на подушку, закрывая глаза. Прим была в безопасности. Мама была в безопасности. Это было хоть что-то — хоть какая-то точка опоры в мире, который рушился вокруг неё.

— Двенадцатый... — она открыла глаза. — Что с Двенадцатым?

Снова этот взгляд между Хэймитчем и Цинной, и Китнисс поняла, что новости будут плохими, ещё до того, как услышала слова.

— Капитолий разбомбил его, — сказал Хэймитч, и его голос был тихим, почти виноватым. — Через несколько часов после разрушения арены. Они хотели послать сообщение — показать, что происходит с теми, кто поддерживает повстанцев. Большая часть населения успела укрыться в шахтах, но город... города больше нет. Только руины и миротворцы, которые оккупировали то, что осталось.

Двенадцатый дистрикт. Её дом. Пекарня Мелларков, где пахло свежим хлебом. Дом, где она выросла, где научилась охотиться, где встретила Гейла, где впервые увидела Пита. Всё это — превращено в пепел, потому что она выстрелила стрелой в небо и разрушила купол арены.

Она не заплакала. Слёзы, которые пролились раньше, забрали всё, что у неё было, и теперь осталась только пустота — холодная, глубокая пустота, которая заполняла грудь там, где раньше было что-то живое.

— Я хочу видеть Прим, — сказала она. — Сейчас.

***

Реабилитация началась на следующий день после того, как врачи наконец разрешили ей вставать.

Тринадцатый дистрикт оказался именно тем, чем он казался с самого начала — подземным городом, вырытым в скале под горой, где всё было серым, функциональным и подчинённым расписанию. Каждый житель получал расписание на день, напечатанное на руке специальными чернилами, которые смывались к вечеру, и это расписание нужно было выполнять с точностью до минуты. Завтрак в семь, физическая подготовка в восемь, обед в двенадцать, медицинские процедуры в два, ужин в шесть — и так далее, день за днём, неделя за неделей.

Для Китнисс расписание было особым — оно включало ежедневные визиты в медицинский блок, где врачи проверяли её сердце и лёгкие, сеансы физиотерапии, где её заставляли выполнять упражнения, которые казались издевательством над её измученным телом, и «психологические консультации», которые она ненавидела больше всего, потому что психолог — тихая женщина с бесцветными глазами — постоянно пыталась заставить её говорить о чувствах, а Китнисс не хотела говорить о чувствах, она хотела действовать.

Но её тело не было готово к действию. Каждое утро она просыпалась с болью в груди, каждый шаг давался с трудом, и даже подняться по лестнице на один пролёт было испытанием, после которого она стояла, задыхаясь, и проклинала свою слабость.

На третий день реабилитации она встретила Джоанну.

Китнисс шла — точнее, ковыляла — по коридору в сторону тренировочного зала, когда дверь одной из палат открылась, и оттуда вышла женщина, которую она узнала не сразу. Джоанна Мэйсон, победительница из Седьмого дистрикта, выглядела... другой. Её волосы, которые на арене были короткими и неровными, теперь были сбриты почти под ноль с одной стороны головы, обнажая длинный шрам и следы хирургических швов. Её лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, и она двигалась с той же осторожностью, с той же болью, которую Китнисс видела в зеркале каждое утро — только Джоанна ещё и прихрамывала на левую ногу.

— Ну и видок у тебя, Эвердин, — сказала Джоанна вместо приветствия, и её голос был хриплым, слабым, но в нём всё ещё была та язвительность, которая делала её Джоанной. — Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд. Дважды.

— Ты тоже не на конкурс красоты собралась, я смотрю, — ответила Китнисс, и она не знала, откуда взялись эти слова, потому что она никогда не была особенно остроумной, но что-то в Джоанне — в её прямоте, в её отказе притворяться, что всё в порядке — это что-то вызывало ответную реакцию.

Джоанна усмехнулась — криво, болезненно, но это была улыбка.

— Тренировочный зал? — она кивнула в направлении, куда шла Китнисс.

— Физиотерапия. Врачи говорят, что мне нужно восстанавливать выносливость.

— И мне, — Джоанна сделала шаг вперёд, и Китнисс увидела, как она поморщилась от боли, перенося вес на правую ногу. — Миротворцы подстрелили меня при эвакуации. Две пули — одна в бедро, другая чиркнула по голове. Врачи говорят, что, если бы на сантиметр левее — не было бы никакой Джоанны Мэйсон, только труп в красивом платье.

Китнисс вспомнила тот хаос после разрушения купола — крики, выстрелы, ховеркрафты в небе — и поняла, что ей повезло отключиться раньше, чем она увидела, как подстрелили Джоанну.

— Больно было?

— Как думаешь, умница? — Джоанна закатила глаза. — Конечно больно. До сих пор больно. Но я жива, а те миротворцы — нет, так что я считаю это победой.

Они дошли до тренировочного зала вместе — молча, потому что разговор требовал энергии, которой у них не было — и вместе начали выполнять упражнения, которые назначили врачи.

Это стало началом чего-то, что Китнисс не ожидала — не дружбы, потому что дружба предполагает тепло и доверие, а между ними было слишком много острых углов для этого, но чего-то похожего. Товарищества, может быть. Или просто понимания между двумя людьми, которые прошли через ад и пытались найти дорогу обратно.

***

Дни превращались в недели, и Китнисс медленно, мучительно медленно начинала возвращаться к жизни.

Её утро начиналось в пять — она просыпалась от кошмаров, которые не помнила, но которые оставляли после себя учащённое сердцебиение и мокрую от пота подушку — и лежала в темноте, глядя в потолок, пока расписание на руке не напоминало ей, что пора вставать. Завтрак был серым и безвкусным, как всё в Тринадцатом, но она заставляла себя есть, потому что врачи сказали, что её телу нужны калории для восстановления.

В восемь она встречалась с Джоанной у входа в тренировочный зал, и они вместе — две сломанные женщины, которые отказывались признавать, насколько они сломаны — начинали свою ежедневную пытку.

— Ты бежишь как беременная корова, — сказала Джоанна однажды утром, наблюдая, как Китнисс пытается преодолеть беговую дорожку. — Я видела людей после ампутации, которые двигались грациознее.

— Зато я не хриплю как умирающая рыба после каждых десяти шагов, — ответила Китнисс, и это