чувствовал, что ему оказали чрезмерно высокую честь и не мог сразу преодолеть смущение, а мистер Гринмантл не делал попыток втянуть его в разговор. Он чувствовал, что его унизили, посадив напротив мистера Пепперкорна. Надо признать, обед получился бы очень скучным, если бы не Гарри Грешем, который, сидя между Филипом и мистером Пепперкорном, считал своим долгом поддерживать беседу. Он много говорил о «двух героинях», пока Полли не положила этому конец, выразив сожаление, что не нашлось героини и для него.

– Я несчастливец, – сказал Гарри, – но, быть может, в недалеком будущем я еще стану героем.

Когда убрали скатерть – а у доктора Фриборна всегда убирали скатерть[83], – началось самая веселая часть обеда. Доктор встал и произнес небольшую речь. Он сказал, что справа и слева от него сидят молодых особы, которых он знает и любит всю их жизнь, а теперь отцы, которых он счастлив приветствовать в Рождество за своим скромным столом, вручат их будущим мужьям и повелителям. Он не помнит случая, когда как пастор испытывал бы бóльшую радость, ибо в обоих случая всецело одобряет выбор молодых особ. Оба жениха заслужили высокое уважение друзей и соседей, оба станут прекрасными мужьями. Доктор говорил значительно дольше, но основную суть его слов мы изложили. А в конце речи он сказал, что попросит отцов ответить на тост.

Сделано это было ради Полли: доктор не хотел ее смущать, обращая эту просьбу к Джеку. Доктор чувствовал, что Джеку не помешала бы небольшая практика, прежде чем он сможет уверенно произнести тост, однако на мистера Гринмантла эти слова подействовали как холодный душ. Что он может сказать по такому случаю? Однако он что-то сумел из себя выдавить и не дал никому повода огорчиться так, как огорчилась бы Полли, если бы Джек Холликомб встал и него отнялся язык. Мистер Пепперкорн, когда пришел его черед, произнес речь куда лучше, чем от него ждали. Он сказал, что чрезвычайно горд оказанной ему честью, которой обязан манерами и образованием дочери, потому что сам никоим образом такого не заслужил. «Заслужили, заслужили!» – воскликнул доктор Фриборн, но Пепперкорн мотнул головой. Он сказал, что не особо гордится собой, но очень гордится своей доченькой и что он считает Джека Холликомба величайшим счастливцем. На это Джек ответил, что так оно и есть.

Дальше разговор сделался оживленным, и все развеселились так, что у доктора закрались опасения, сумеет ли он угомонить гостей. Однако те не засиделись слишком долго, потому что Гарри Грешему пора было возвращаться в Грешемсбери. Здесь мы должны попрощаться с «двумя героинями Пламплингтона» и счастливыми женихами и пожелать им всем счастья в семейной жизни. Впрочем, следует описать небольшую сцену, которая произошла, когда невесты надевали шляпки в докторском кабинете.

– Теперь я снова могу называть вас Эмили, – сказала Полли, – и могу вас поцеловать, хотя знаю, что и то и другое неправильно.

– И то и другое правильно, очень правильно, – ответила Эмили.

Затем Полли отправилась домой с отцом, который, как бы ни был счастлив в душе, почти ничего о прошедшем вечере не сказал.

Сувенир на память о генерале Шассе[84]

Антверпенская история

Как всем известно, Бельгия сегодня – одно из европейских королевств, прочно стоящее на собственном основании, со своими законами, королем, двором и парламентом. Премилое маленькое королевство, надо сказать, где в изобилии встречаются старинные городки, прекрасные фламандские картины и впечатляющие готические церкви. Однако на памяти многих из нас, еще не числящих себя стариками, Бельгия, как называется она сейчас, а в ту пору Фландрия и Брабант, входила в состав Голландии. Главным военным событием революции, принесшей ей независимость, стала осада Антверпена, который с голландской стороны оборонял – героически, хоть и безуспешно – генерал Шассе[85].

После революции Антверпен сделался настоящей достопримечательностью; в числе путешественников, привлеченных туда рассказами об отважном генерале, были двое англичан. Один из них – герой нашего маленького рассказа, другой – молодой человек куда менее значительный. О втором чем меньше говорить, тем лучше, а вот первого мне придется описать довольно подробно.

Преподобный Огастес Хорн был пребендарием англиканской церкви, и этот род занятий подходил ему как нельзя лучше. Внешние атрибуты духовного звания доставляли радость и его друзьям, и ему самому. Он был добродушный весельчак, любимый всеми и отвечавший им взаимностью. Жизнь уберегла его от печалей и забот. В семье всегда считалось, что он станет священником; он принял сан без колебаний и никогда об этом не сожалел. В двадцать четыре он стал дьяконом, в двадцать семь – священником, в тридцать – ректором, в тридцать пять – пребендарием, и, поскольку приход у него был богатый, а пребенда приносила большое жалование, все, включая его самого, называли преподобного Огастеса Хорна счастливцем. Ростом он был шесть футов два дюйма и отличался избыточным дородством, которое, впрочем, ничуть его не портило: руки и ноги у него были маленькие, лицо – красивое, открытое и выразительное, глаза лучились юмором, за правильно очерченными губами скрывались два ровных ряда отличных зубов, а нос с небольшой горбинкой был ровно такой, какой нам приятно видеть на лице доброго служителя англиканской церкви. Если я добавлю, что щедрость сего преподобного джентльмена не уступала его богатству, а заботливая матерь, воспитавшая его в своих объятиях, позаботилась, чтобы он ни в чем не имел нужды, то не будет надобности объяснять, что мне очень повезло с попутчиком.

Должен упомянуть еще одну занятную частность: мистер Хорн имел невинную слабость к щегольству. Его крахмальный клерикальный галстук был всегда белоснежный, батистовый носовой платок – наилучшего качества, пасторские ленты под воротником – с самой широкой каймой, его черный костюм никогда не выцветал до бурого и не только лоснился чистотой, но и делал честь портному, одевавшему английского священнослужителя. Причесывался мистер Хорн с величайшим тщанием, так что волосы его лежали правильными волнами. И во всем этом он выказывал изящную непринужденность, приличествующую сановнику англиканской церкви.

Я сопровождал мистера Хорна в поездке по Рейну; на обратном пути мы оказались в Брюсселе вскоре после революции, обеспечившей трон зятю Георга IV[86]. В ту пору имя генерала Шассе было у всех на устах, и мистер Хорн, как многие другие поклонники отважного полководца, решил посвятить два дня театру недавних военных действий, тем более что Антверпен может похвалиться, возможно, красивейшим в мире шпилем и тремя-четырьмя безусловно лучшими в мире полотнами. О генерале Шассе, соборе и Рубенсе я был много наслышан, так что обрадовался решению мистера Хорна. Из Антверпена нам предстояло вернуться в Брюссель, а дальше, через