была, можно сказать, приземистой, а черный шелк – короче, чем сейчас носят, и довольно узок. Учитывая, какую ширину ему надлежало прикрыть, я бы даже назвал его куцым. Ниже шелка я различал каблуки двух прочных туфель и немалую толику толстых шерстяных чулок, а выше – синюю с красным шаль и причудливую коричневую шляпку. Что до материала, из которого они были изготовлены, мне бы не хотелось вникать в этот вопрос. Судя по наклону шляпки, ее обладательница изумлялась действиям красноносой карги с ножницами.

Прямо напротив стояла полная дама с добрым материнским лицом и неопрятными светлыми волосами. Она раскраснелась и взмокла – возможно, подъем в крепость оказался чересчур крутым для ее комплекции, – посему то и дело утирала лоб носовым платком. Другой рукой она держала конец одной из половинок носильной вещи, принадлежавшей моему другу, и – добрая, заботливая душа! – на ощупь проверяла качество материала. Я видел, как ее благодушные черты выразили одобрение. Дама мне понравилась, несмотря на беспорядок в прическе; я чувствовал, что будь она одна, имущество моего друга не пострадало бы.

По обе стороны от нее стояли две девицы в соломенных кудряшках, голубоглазые, розовощекие и большеротые, обе с носом-картошкой и похожие как две капли воды, только одна была на полдюйма выше другой. С первого взгляда можно было понять, что они – дочери взмокшей матроны, которая ощупывала сукно моего друга.

Однако главной фигурой была та, что в центре, – высокая, тощая, со злыми глазами, которые казались еще злее из-за очков, и уже упомянутым красным носом. По неким неуловимым признакам я отчетливо видел, что она никогда не ведала – не могла ведать – радостей замужней жизни. Это она держала ножницы и черный предмет одежды. Это она сделала жестокий разрез. У меня на глазах она повернулась поочередно к каждой из спутниц, гордо демонстрируя соделанное и гордясь тем, что намеревалась соделать дальше. Я тут же всей душой возненавидел повелительницу гарпий.

– Что ж, полагаю, никто уже не собирался их носить, – заметила мамаша, утирая лоб.

– Да конечно! – воскликнула красноносая. – Это же историческая реликвия!

Я подумал было броситься вперед, но чего бы я этим добился? Треклятые ножницы уже совершили свое черное дело, и одеяние было бесповоротно обезображено – хуже того, приведено в полную негодность.

– Генерал Шассе, должна отдать ему должное, носил очень доброкачественную вещь, – продолжала мамаша.

– Еще бы! – ответила повелительница гарпий. – Чего бы ему не носить самое лучше, если за все платила страна? Ну, дамы, кто хочет кусочек?

– Ой-ой, вы же не станете резать их на куски? – вопросила широкая спина.

– Еще как стану! – И гарпия сделала новый разрез. – Кому кусок? Только не говорите все разом.

– Я бы хотела немножко на подушечку для булавок, – проговорила кудрявая мисс Номер Один, юная особа лет девятнадцати, охваченная пылкой страстью к храбрецам. – Мне бы хотелось иметь что-нибудь на память о бедном генерале!

Щелк-щелк! – умело заработали ножницы, и из задней части левой икры был извлечен круглый кусочек. Я содрогнулся от ужаса, а преподобный Огастес Хорн – от холода.

– Мне кажется, нехорошо их резать, – заметила мисс Номер Два.

– Вот как? – огрызнулась гарпия. – Значит, я поступлю нехорошо! – И она решительно продела большой и указательный пальцы в колечки ножниц.

– Что ж, если их все равно разрежут, я бы хотела кусочек на перочистку, – сказала Номер Два. Она была барышня образованная, с альбомом и дневником, и регулярно писала большому числу знакомых.

Жих-жих – и от верхней правой части отделился кусок, которого на перочистку хватило бы с лихвой.

Дама, стоявшая ко мне спиной, видя, что вещь испорчена бесповоротно, набралась храбрости для маленькой просьбы:

– Думаю, я хотела бы сшить себе из них игольник, просто на память о бедном генерале.

И к ее невидимому мне восторгу от пояса быстро отделили длинный кусок.

Настал черед взмокшей встрепанной мамаши.

– Ну, девочки, – сказала она, – раз вы все получили по куску, не вижу причин оставаться с пустыми руками. Быть может, мисс Грограм…

Как видите, она и впрямь была старой девой!

– …быть может, мисс Грограм, вы сможете отрезать мне на приличных размеров ридикюль?

Это не составило ни малейшего труда. Гарпия вновь принялась за работу. Чик-чик – и счастливая матрона получила два круглых куска от той части, которая обычно удерживала наибольшую долю от веса мистера Хорна.

– Генерал точно знал толк в сукне, – проговорила она, вновь ощупывая ткань.

– А теперь мой черед, – сказала та, кого я ненавидел всем сердцем. – Думаю, тут осталось на пару домашних туфель. Из черного сукна выходят самые лучшие домашние туфли, теплые и немаркие.

Говоря, она разложила на полу изрезанные остатки.

– Вот тут хороший кусок, – сказала барышня Номер Два, тыча парасолькой в один из карманов.

– Да, – согласилась гарпия, обозревая добычу. – Но я думаю, не получится ли выкроить еще и на гамаши. Я всегда ношу гамаши в зимние холода.

Так что она продолжила работать ножницами, а когда закончила, остался лишь печальный остов из швов и пуговиц.

Дамы убрали награбленное в карманы и приготовились уходить. Удивительно, как же некоторые охочи до сувениров! Камень, которым Вашингтон в детстве разбил окно (было это или нет, неважно), пуговица от сюртука Наполеона или кого-то из его лакеев, пуля, якобы подобранная на поле Ватерлоо или у Банкер-Хилла[89], и прочее подобное для них – великие сокровища. Главная прелесть таких сувениров в легкости, с которой их можно добыть. Сгодится любая пуля или пуговица, главное – вера. И теперь дамы были счастливы, что разжились сувенирами на память о генерале Шассе, вырезанными из незаслуженно пострадавшей одежды пожилого английского джентльмена!

Наконец дамы удалились, и мистер Хорн в непривычно скверном для него расположении духа вслед за мной прошел в спальню. Читатели должны простить, что я опущу покров над его мужским горем при виде своей участи. Остаться полураздетым в антверпенской цитадели! Ближайшая замена уничтоженному находилась в его портманто в брюссельском отеле «Бель-вью»! В этом антверпенском мире у него не осталось ничего, буквально ничего. Не было в этом голландском городе другого несчастного, столь же обездоленного жизнью. На что годится человек, угодивший в такое положение? Есть невзгоды, способные полностью раздавить мужчину, и если бывают обстоятельства, когда простительно явить слабость, то случай был именно такой. Как мистеру Хорну вернуться в гостиницу, не вызвав неудовольствия горожан? Такой была моя первая мысль.

Мой друг так боялся остаться один, что долго не отпускал меня в гостиницу за плащом. Есть старая пословица, что никто не может быть героем для своего камердинера, –