мощные кипенные колонны на двух столпах черного шелка. Так в то памятное утро выглядел преподобный Огастес Хорн, входя в комнату, где ждал приготовленный для него завтрак.

Я с первого взгляда различил глубокую морщину меж бровей и поджатую нижнюю губу, предававшие его открытому лицу некоторую суровость. Он гордо и высоко нес голову, намереваясь сохранять достоинство, несмотря на все злоключения, и прошел в комнату на два шага, не проронив ни слова, как будто желая показать, что ни алый плюш, ни черное сукно не могу смутить покой его возвышенного ума!

В конце концов, что такое одежда, как не внешняя оболочка, хранящая от холодных ветров внутренний плод?

                               Богатство —

                               Штамп на золотом,

                               А золотой —

                               Мы сами!

И разве портной не так же ничтожен, как король, который

                           Лакея своего

                           Назначил генералом?[90]

Кто согласится думать, что достоинство человека определяется жилетом и сюртуком, или приписать людское уважение той или иной части туалета? Мистер Хорн намеревался показать, что его никогда не посещают столь низменные мысли, и посему вошел размеренной походкой, с выражением сурового достоинства на лице.

Пройдя два шага, он поймал мой взгляд. Не знаю, подействовала ли так моя внутренняя улыбка – ибо, сказать по правде, я пытался выказать полнейшее безразличие к его наряду – или на него самого внезапно нашел такой стих, только вдруг он расплылся в широкой ухмылке, отступил к стене и зашелся от смеха.

А я – разве мог я не подхватить? Он смеялся, и я смеялся, он хохотал, и я хохотал. Он поднимал мощные ноги, показывая, как утреннее солнце из окна играет на алом ворсе и не сел завтракать, пока в самых фантастических позах не продемонстрировал мне все достоинства плюша, которым теперь несказанно гордился.

Антверпенский частный кабриолет в тот день подъехал к отелю «Бель-вью» около четырех пополудни, и четыре лакея в полном изумлении увидели, как преподобный Огастес Хорн вылез из экипажа и проследовал к своей комнате в описанном мною наряде, однако сомневаюсь, что еще когда-либо он порадовал этим зрелищем хоть кого-нибудь из знакомых.

На следующий вечер я отправился выпить чаю с двумя незамужними дамами, моими родственницами, державшими в Брюсселе пансион для английских девиц. Обе мисс Макманус были женщины достойнейшие и добывали свой хлеб честным, тяжелым трудом. Я не мог проехать через Брюссель, не нанеся им визит. Правда, они были немного скучноваты, я знал, что навряд ли встречу у них в гостиной много представителей модного света. Мистер Хорн не захотел меня сопровождать, но любезно выразил восхищение моими достойными кузинами.

Старшая мисс Макманус в записке сообщила мне, что будет счастлива познакомить меня с несколькими моими соотечественниками. Я решил, что она имеет в виду англичан, а поскольку на родине я вижу их каждый день, не скажу, что обещание очень меня обрадовало. Впрочем, войдя в комнату, я не увидел ни одного соотечественника, только соотечественниц. Двенадцать дам собрались развлекать меня, единственного мужчину. Я ощутил себя Магометом в раю, но чувствовал, что рай этот мне не по вкусу.

В центре образованного дамами амфитеатра сидели две мисс Макманус – во всяком случае, туда они сели, обменявшись со мной рукопожатиями. Слева, образуя одну сторону полукружия, расположились пять учениц, заботой о которых мои родственницы зарабатывали себе на жизнь, а справа – пять дам, прибравших к рукам сувениры на память о генерале Шассе. Они и были моими «соотечественниками».

Меня представили всем по очереди, но их имена не задержались у меня в памяти и на секунду. Что красноносую гарпию зовут мисс Грограм, я помнил – и, верно, никогда не забуду. А вот была встрепанная мамаша миссис Джонс, или миссис Грин, или миссис Уокер, сказать не могу. Приземистую даму с широкой спиной барышни называли «тетя Салли».

Переслащенный чай невозможно было пить, и я слышал, что даже избыточное богатство может быть приторным, а школьникам случается переедать варенья. Я всегда любил женское общество и всячески избегал холостяцких пирушек, однако в тот вечер я чувствовал себя школьником, переевшим варенья. Мой чай превратился в сахарный сироп, и я не мог его пить. Один среди двенадцати. О чем мне было говорить? Примесь была слишком мала, чтобы изменить состав чистого серебра, так что разговор сделался исключительно женским.

Должен сознаться также, что предыдущая встреча с этими соотечественницами не расположила меня в их пользу. Я смотрел на них – стыдно сказать, ведь речь идет о дамах, – почти с отвращением. Их занятие в предыдущую нашу встречу напомнило мне гнусное пиршество гарпий, если не упырей. Они привели на грань отчаяния человека, глубоко мною уважаемого. Посему к ним обращаться мне не хотелось, а что я мог сказать пяти ученицам моих родственниц?

Кузины сперва пытались вовлечь меня в разговор, но безуспешно, и, как я уже говорил, беседа вскоре сделалась чисто женской, и к тому же ее почти полностью захватила ужасная мисс Грограм, главная упыриха. Мамаша Джонс (будем называть ее Джонс) изредка вставляла словечко-другое, как и старшая, более энергичная мисс Макманус. Приземистая дама с широкой спиной безостановочно ела печенье, а дочери смотрели пренебрежительно, как будто считали себя выше учениц. Сами же ученицы сидели в рядок очень чинно, положив руки на колени.

Я совершенно перестал следить за разговором. Дамы, забыв про меня, углубились в дебри муслина, выбора горничных, женских прав и дешевого нижнего белья, и я их не слушал. Мои мысли вернулись к мистеру Хорну и его одежде. Когда дамы упоминали о своих правах, я думал о причиненной ему несправедливости, когда они обсуждали цены на фланель, я думал о ценах на сукно.

Однако внезапно разговор вновь завладел моим вниманием. Мисс Макманус сказала что-то про черный антверпенский шелк, а мисс Грограм ответила, что недавно вернулась из этого города, где ей очень повезло. Моя кузина опять спросила про черный шелк, думая, что мисс Грограм сделала удачную покупку, однако та сразу же развеяла ее заблуждение.

– О нет, – сказала мисс Грограм, – это было в крепости. Мы привезли оттуда такие чудесные сувениры на память о генерале Шассе! Правда, миссис Джонс?

– О да! – миссис Джонс вынула из-под юбки и показала всем большую черную сумку.

– А у меня прелестный игольник, – продемонстрировала свое сокровище дама с широкой спиной. – Все утро шила. – И она протянула игольник мисс Макманус.

– Гляньте, какая очаровательная перочистка, – жеманно проговорила кудрявая Номер Два. – Только подумать – вытирать перья исторической реликвией!