надо полагать, оттого, что камердинер часто видит героя без героического одеяния. Кто будет чтить духовное лицо без духовного облачения или воина без сабли и ташки? Кем будет даже Минерва без своего шлема?

Не подумайте, что я утратил уважение к мистеру Хорну, однако тот безусловно растерял заметную часть своего степенного достоинства. Он трясся от страха, обиды, холода и злости. Когда, забыв о его размере, я предложил ему свои, он вообразил, будто я над ним насмехаюсь. У него закрались опасения, что история сделается известна, и он взял с меня клятвенное обещание, что я буду молчать о ней до конца его дней. Я сдержал слово и рассказываю ее лишь сейчас, когда мой друг, прожив долгую жизнь, отправился к праотцам.

Наконец я отвез его в гостиницу. Не скоро он согласился покинуть цитадель, даже закутанный в плащ, – лишь когда вечерние сумерки сгладили очертания людей и вещей, сделав неразличимой одежду прохожих. Тогда, завернувшись в плащ, мистер Хорн прошел за мной по набережным и самым узким проулкам и, не смея поднять взгляд на людей в гостиничном дворе, добрался до своей спальни.

Без обеда и ужина он улегся в постель и лишь тогда согласился на утешение в форме бараньих котлет, жареной картошки, омлета и бутылки красного вина. Бараньи котлеты и жареная картошка в антверпенском «Золотом руне» исключительно хороши (во всяком случае, были исключительно хороши тогда, ибо я говорю о событиях почти тридцатилетней давности), да и кларет подали отменный, так что мало-помалу отчаяние сошло с лица моего друга, а в глазах зажглось подобие былого огня.

– Интересно, стали ли они счастливее от своего приобретения? – проговорил он.

– Намного счастливее, – сказал я. – Они будут хвастаться приятельницам, и, без сомнения, мы увидим отчет об их успехе в газетах.

– Как бы мне хотелось разоблачить грабеж – вывести их на чистую воду. Разве нет, Джордж?

– Да, – ответил я. – Хотелось бы над ними посмеяться.

– И мне тоже, да только я не могу рассказать эту историю, не скомпрометировав себя. Не годится, чтобы весь Оксфорд повторял про меня такое.

С этим я тоже согласился. С чем бы я не согласился в стремлении хоть как-то его утешить?

Однако злоключения еще не закончились. Сейчас мистер Хорн был в постели, но утром ему предстояло встать. В Англии требуемое, вероятно, можно было бы сшить за ночь, но от медлительных фламандцев такой расторопности ждать не приходилось. Более того, мистер Хорн не желал звать в свое убежище портного.

Хозяин «Золотого руна» был очень дороден – исключительно дороден. Глядя, как он, руки в карманы, стоит в дверях своего заведения, я невольно думал, что он дороднее мистера Хорна. Но при том он был куда меньше ростом, из-за чего, возможно, и выглядел таким непомерно широким в талии. Я раз или два обошел его кругом, пытаясь снять мерку на глаз и гадая, из какой материи сшита его лучшая воскресная пара. То, что было на нем сейчас, определенно не угодило бы вкусам мистера Хорна.

Хозяин увидел, что я его разглядываю, и оскорбился. Я уже выяснил, что он немного говорит по-английски. По-фламандски я не знал буквально ни слова, а на французском, которым он почти наверняка владел, изъяснялся с грехом пополам. Для столь деликатного дела мне требовалось говорить на родном языке.

Оно и впрямь было деликатным, к тому же трудным. Для начала я отпустил замечание о погоде, что хозяину вовсе не понравилось; кажется, он вообразил, будто я хочу попросить у него взаймы. Во всяком случае, мои первые попытки он принял довольно нелюбезно.

– Какой беда? – спросил он наконец, когда я сумел растолковать, что джентльмен наверху нуждается в его помощи.

– Он потерял вот это, – и я показал на себе. – История долгая, иначе я бы рассказал вам как, но ему негде взять других, пока он не доберется до Брюсселя, если только вы не одолжите ему свои.

– Потерял ш… – изумленно вытаращился на меня хозяин.

– Да-да, именно так, – перебил я. – Удивительно, правда? Тем не менее это чистая правда.

– А деньги были в его карман? – спросил подозрительный хозяин.

– Нет-нет, все не так плохо, деньги целы. По счастью, они были у меня.

– О! Так есть лучше. Но он потерял ш…

– Да-да. – Я начал терять терпение. – Тут никакой ошибки быть не может. Это так же точно, как то, что вы стоите передо мной.

И я объяснил, что джентльмен очень дороден, а он, хозяин, тоже и потому может выручить гостя из беды, одолжив ему часть своего гардероба.

Узнав, что деньги были не в кармане и, следовательно, счет будет оплачен, хозяин щедро пообещал, что велит слуге отнести требуемое в комнату мистера Хорна. Я постарался объяснить, что желателен темный цвет. Он отдаст джентльмену лучшее, что у него есть, заверил меня хозяин, у него и мысли не было предложить что-нибудь другое. Затем он двинулся прочь, бормоча что-то по-фламандски, – полагаю, дивился, как можно потерять такую часть гардероба.

Было уже поздно, так что я вышел прогуляться в одиночестве, а затем улегся спать, не беспокоя больше мистера Хорна. На следующее утро я счел за лучшее не заходить к нему, если он сам за мной не пошлет, так что передал через слугу, что заказал завтрак в отдельную комнату и буду ждать там, если только он не хочет прежде меня увидеть. Слуга скоро вернулся и сказал, что мистер Хорн скоро ко мне спустится.

Я прождал его всего полчаса, но сознаюсь, что они прошли в тревоге. Я опасался, что одевание расстроит моего друга и завтракать он будет без удовольствия. Когда в коридоре раздались его тяжелые шаги, меня пробрала дрожь.

Шаги определенно были медленнее и тяжелее обычного. В движениях моего друга всегда ощущалась величавая степенность, но сейчас она как будто еще усилилась. По звуку шагов можно было вообразить, что приближается епископ, а не пребендарий.

И тут он вошел. В верхней половине его фигуры изменений было не видно: волосы уложены по обыкновению тщательно и красиво, галстук белоснежный, сюртук безукоризненный, однако под выпиравшим жилетом начинался алый плюш и во всем своем сияющем великолепии продолжался почти до колен, не доходя до них примерно на дюйм; очевидно, никаким усилиями его не удалось натянуть ниже. Мистер Хорн всегда носил черные шелковые чулки – по крайней мере так думал весь свет однако теперь стало ясно, что весь свет понапрасну винил его в такой расточительности. Шелковые они были только до икры, а выше, до самого плюша, – белые нитяные. Две