Гент, Остенде и Дувр, мне – в Лондон, продолжать изучение юриспруденции, а мистеру Хорну – к покойной жизни в Оллертонском ректорате. Отправлялись мы всего на два дня, а значит, могли путешествовать налегке. Небольшой sac-de-nuit[87]: щетки, гребни, бритвы, ремень для их правки, смена белья и прочая – собрали весьма тщательно, но в тяжелом багаже, сюртуках, жилетах и остальном гардеробе мы не нуждались. Как же приятно было ехать налегке! Преподобный джентльмен, сопровождаемый моей скромной особой, покинул отель «Бель-вью» в семь утра, настроенный на самый приятный лад. Железных дорог в те времена еще не было, однако кабриолет, достаточно вместительный для шестерых, доставил нас в «Золотое руно» меньше чем за шесть часов. Подкрепившись, мы направились в цитадель.

Здесь не место описывать, что порох и шрапнель сотворили со стенами Антверпена. Любопытствующие могут обратиться к ужасам осады Трои или истории взятия Иерусалима Титом: первые можно найти у Гомера, вторую – у Иосифа Флавия. Для тех же, кто предпочитает более современные события, есть взятие Севастополя, изложенное на страницах газеты «Таймс». Все эти отчеты равно правдивы, поучительны и удобопонятны. Тем временем мы с преподобным Огастесом Хорном вступили в личные апартаменты прославленного, но разбитого генерала.

Мы некоторое время брели по крытому пути, через гласис и вдоль контрэскарпа, слушая гида, который в привычных словах пересказывал нам ход осады. Затем мы вошли в личные покои генерала и, ловко ускользнув от проводника, принялись исследовать опустелые комнаты.

– Очевидно, сюда никто не заходит, – заметил я.

– Да, – согласился преподобный Огастес Хорн, – похоже, что так. И, сказать по правде, я не вижу причин сюда заходить. Комнаты сами по себе совершенно непривлекательны.

И впрямь, то были голые уродливые комнаты, одни побольше, другие поменьше, как обычно бывает почти во всех домах. Впрочем, в некоторых все же стояла кое-какая мебель. В одном месте мы нашли стол и несколько стульев, в другом – кровать, и так далее. Однако мне доставляли удовольствие те раздумья, что рождают в сочувственных умах следы величия или несчастий. Некоторые время мы обменивались мыслями, беспрепятственно разгуливая по комнатам, потом я немного отстал, а мистер Хорн быстрым шагом направился вперед.

Наконец я вошел в генеральскую опочивальню, где и нагнал друга. Он с большим вниманием разглядывал некую часть одежды великого человека, которую держал в руках. Это был тот самый предмет мужского гардероба, из кармана которого капитан Смит велел призраку мисс Бейли извлечь билет Английского банка достоинством в пять фунтов[88].

– Джордж, судя по ним, генерал был очень крупным мужчиной, – сказал мистер Хорн, поднося почтенный кожаный предмет к свету. – Очень крупным, самым крупным в Антверпене, я полагаю, либо портной сильно его переоценил.

Сшитые из белой замши, они и впрямь изумляли своими размерами, а также радовали взор армейской молодцеватостью, которая еще подчеркивалась блестящими металлическими пуговицами под коленями и в верхней части. За исключением законного отверстия на фасаде они по всему охвату являли собой сплошное целое, без карманов. Никакие болтающиеся завязки не придавали им старчески слабоумный вид. Если бы не присущая им суровая жесткость, некая солдафонская негибкость ума, которую мы называем армейским духом, они могли бы возбудить зависть в душе охотника на лисиц.

Мистер Хорн на лис не охотился и все же смотрел на них с тем вожделением, с каким дамы смотрят на модные туалеты.

– Уж точно, Джордж, генерал был дороднее меня, – проговорил он, довольно обозревая собственные пропорции. – Эти как их бишь легко бы на меня налезли.

Я не согласился и вынужден был объяснить, что он не отдает должного благам Оллертонского прихода.

– Уверен, они бы на меня налезли, – упрямо повторил мистер Хорн.

Я скептически улыбнулся, и он, дабы разрешить спор, вознамерился их примерить. За весь последний час мы никого не встретили, и у нас сложилось впечатление, что в комнаты никто не ходит. Даже наш гид не пошел с нами, а остался показывать укрепления другим путешественникам. Очевидно, эта часть крепости пребывала в полном забвении, и опыт можно было поставить без опаски. Так что беззаботный ректор объявил, что наденет обмундирование, некогда вмещавшее отважный дух генерала Шассе.

Преподобный мистер Хорн скромно совлек творение лондонского портного и, аккуратно сложив свою одежду на непыльное место, попытался облачиться в военное.

В этот критический миг до нас донеслись приближавшиеся женские голоса. Дамы, очевидно, вышли из коридора, потому что до того мы их не слышали. Судя по звуку, сейчас они были совсем близко. В ту самую минуту мистер Хорн столкнулся с определенными трудностями в попытке осуществить задуманное, так что утратил разом и всегдашнюю подвижность, и присутствие духа. У него осталась одна мысль: скрыться. Увидев приотворенную дверь, он с трудом ретировался за нее, я последовал за ним. Мы очутились в крошечной гардеробной; по счастью, дверь запиралась на щеколду, и мой друг смог себя обезопасить.

– Я сдамся не иначе, как после осады по меньшей мере столь же упорной, как предыдущая, – объявил он.

Поскольку дамы явно намеревались задержаться в комнате надолго, жизненно важно было, чтобы вышеупомянутый предмет гардероба налез уже не столько для красоты, сколько для практической пользы. Было очень холодно, а мистер Хорн совершенно не привык к шотландскому образу жизни. Но увы, увы! Генерал Шассе не был вскормлен в оллертонском изобилии. Упрямая замша, верно служившая военному, не желала растягиваться на духовную особу. Мистер Хорн изнервничался и замерз; он отбросил ненавистное теперь одеяние в угол, сдвинул колени, пригнулся, дабы полы сюртука хоть отчасти защищали от холода нижнюю часть тела, и попросил меня глянуть, не собираются ли болтливые дамы оставить помещение, в котором лежит его имущество. Соответственно, я подошел к двери и, чуть приоткрыв ее, выглянул наружу.

Кто опишет мой ужас от зрелища, представшего моим глазам? Сцена, до того слегка комическая, приобрела оттенок столь трагический, что я не решился разом сообщить достойному пастору о происходящем и, увы, уже происшедшем.

Пять наших соотечественниц – их легко было отличить по платью и манере держаться – стояли посреди комнаты; одна из них, в центре группы, красноносая гарпия и, я мог бы присягнуть, старая дева, держала в одной руке огромные ножницы, а в другой – уже обреченное добро моего несчастного спутника! От пояса, через всю добротную ширину, шел длинный разрез; изуродованные суконные половинки свисали по обе стороны ее руки. Должен сознаться, я не отважился заговорить с мистером Хорном или даже просто глянуть в его сторону.

Дам мне придется описать. Ближайшую я видел только со спины – широкой спины, обтянутой черным, не слишком новым шелком. Вся фигура