все равно дернулся, когда я прошлась антисептиком по костяшкам.

– Мне всегда было интересно: где мальчишки учатся драться? – спросила я, чтобы его отвлечь.

– Да нигде. На практике.

– А ты когда впервые подрался?

– Хм…

Я быстро обрабатывала остальные порезы, пока он задумался.

– В школе. Классе во втором.

– Из-за чего?

– Брату надо было помочь.

– Ване?

– Нет, старшему. Он умер уже. Колька. Он хоть был старше, а тот еще тюфяк. Четвероклашки обижали. Надо было впрячься…

Я удобнее перехватила его за запястье.

– За что его обижали?

– Да он вечно выделывался… Я-то нормально на это смотрел, но надо понимать: девяностые, школа, маленький городок. Не такой, как все, – считай, изгой.

Я отложила бинт. Кровь не текла, но отек остался. Еще заживляющая мазь, и можно будет бинтовать.

– А что он делал?

– Стены расписывал. Все? – Антон подтянул руку к себе.

– Нет. Но больно больше не будет. – Я перегнулась, нашаривая на тумбочке тюбик, и начала наносить прохладную мазь туда, где темнели края ранок. – Что он рисовал на стенах?

– Тебе зачем?

– Раздумываю, не расписать ли мне на досуге спальню.

Антон криво усмехнулся. Я почти физически ощутила, как расслабились его плечи. Мне и самой как будто стало легче дышать. Напряжение последних дней отпустило.

– Ты когда начнешь есть нормально? – тихо спросил Антон, свободной рукой едва ощутимо коснувшись моего колена.

– Не знаю. – Я закончила с мазью и теперь раздумывала, бинтовать ли порез. И в какой момент меня шарахнет воспоминанием о той ночи. – Когда отменят диету.

– А до тех пор – голодные обмороки? – Антон легко погладил колено сквозь джинсы. – Ты уже прозрачная стала.

Все-таки Ваня ему рассказал.

– Я… – Хотелось сказать, что чат с ним здорово помогал, но тогда бы вышло, что я прошу его вернуться. А мы же решили больше не общаться. Отлично не общаемся, сидя вплотную друг к другу.

– Так не пойдет. Ты себе хуже делаешь.

– Проконсультируюсь с Петровичем при первой же возможности.

– Вера. Слушай… – глухо начал он, не смотря на меня. – Я должен был тебе это сказать раньше, когда ты только очнулась. Когда… стала Девой.

Я понятия не имела, что он собирался сказать, но ощущение стремительно рушащегося мира нахлынуло с новой силой.

– Может, не сей…

Антон сжал мне ногу, призывая замолчать.

– Я побоялся тогда сказать… Струсил, как пацан. И все это время думаю, что можно было сделать иначе.

Мне стало жарко, хотя в ванной работала вытяжка. Почему мы не можем и дальше не разговаривать об этом? Справлялись же полтора года…

– Что ты должен был сказать? – прошептала я, малодушно прикрыв глаза. Мне казалось, где-то тикает таймер, отмеряя секунды до взрыва. И если закрыть глаза, умирать будет не так страшно.

– Я тоже любил тебя.

Кажется, я начала задыхаться. Та часть души, что еще жила во мне, наполнилась чем-то огромным и невыносимым, что в нее никак не вмещалось. Боль гнездилась в теле, но я никак не могла понять где. Наверное, это болела душа: истекала кровью и слезами, которых у меня больше никогда не будет.

Я так и сидела, зажмурившись. Антон подождал секунд тридцать и, так ничего и не дождавшись, встал. Я слышала, как он ушел, – сначала из ванной, потом из комнаты.

В коридоре хлопнула входная дверь. В этот момент в комнате затрезвонил телефон.

* * *

Я сидела на кровати и тупо смотрела на экран с вызовом. Звонила Пальмира. Воображаемый таймер возобновил отсчет. Она вернула Альбину к жизни? Или звонит, чтобы сказать, что все кончено?

– Да?

– Здравствуй, девонька, – выдохнула Пальмира.

– Вера, – на автомате поправила я.

– Вера. Я только что с кладбища. – Судя по звукам на заднем плане, Пальмира быстро куда-то шла. Я уловила стук, как будто пустые бутылки бились друг о дружку. – Порчу я сняла.

Я издала невнятный звук. Сама не поняла, что это: вроде бы вздох. Или всхлип.

– Но она не хочет возвращаться, – продолжила Пальмира. – Так бывает. Зависшая душа по какой-то причине не хочет возвращаться на землю.

– Она вам сама это сказала? – уточнила я.

– Они не говорят. Передают ощущения. Чувства.

– И что ощущает Альбина?

– Горечь… Грусть. Да, пожалуй, огромную грусть. Она не хочет возвращаться в страдания.

– У нее же дети, – беспомощно возразила я.

– Отсюда и печаль, думаю. Ей жаль детей. Но она… Я не могу ее призвать против воли. Понимаешь, девонька?

– Вы же сами говорили, что судьбу можно переломить!

– Можно, – задумчиво отозвалась Пальмира. – В теории. Только зачем? Пожалей ее.

Я положила телефон на колени. Пожалеть? А кто меня пожалеет? Кто пожалеет Танюшу и маленького Святика? Всех нас – кто не выбирал свою судьбу. Кто живет по чужим правилам. Если Альбина не вернется и не передаст силу, Дев больше не будет? Или я стану жить с голосами в голове круглые сутки, и это никогда не закончится?

– Ты слушаешь, Вера? – спросила трубка голосом Пальмиры.

– Да.

– Когда девочка твоя, Осень, себя резанет, лучше сразу ее ко мне отправь, в больницу не надо.

– Вы еще и будущее видите?!

Я хотела сказать, что даже я его не вижу.

– А тут не надо видеть, чтобы предсказать, как оно будет, – спокойно сообщила Пальмира. – Нина твоя отчаянная, резвая, один в один как моя дочь. Тут и расклада не нужно. Хотя я, конечно, сделала.

– Нина попытается себя убить? – мой голос осип почти до шепота.

– Ага. Предупреждать смысла нет – не сработает. Главное – поймать ее вовремя. Но с ней рядом кто-то есть… Он подхватит. Все, пора мне. Пока. Еще свидимся, девонька.

В трубке послышались короткие гудки. Я откинулась на спину. По телу проносились волны боли. Начинались в пальцах ног, прокатывались по позвоночнику и заканчивались где-то во лбу. Боль качала меня, баюкала, отвлекая от по кирпичикам рассыпающегося мира. Он рассыпался все это время. И теперь рухнул окончательно.

Мозг просчитывал варианты. Позвонить одному из Смотрящих? Это их работа – следить за тем, чтобы все не развалилось. Или позвать Лестера? Хотя сколько можно. Он прав: я только и делаю, что зову его. Я вытащила его из небытия, чтобы снова играть в маленькую девочку, которой страшно и больно – и которой очень нужен кто-то рядом.

Пора вырасти. Принять реальность такой, как она есть. Что там Александр говорил про перестать переть, как танк?

Хорошо. Я не буду.

Я опустила руки вдоль тела. Зачем-то прикоснулась кончиками пальцев к ледяным ладоням. Вдохнула поглубже, медленно выпустила воздух через нос и сделала то, что на самом деле произошло уже давно, тогда, когда Хельга оставила на моих