смотрели прямо в мои. И в них плескалось… сожаление? – Я бы хотел, чтобы для тебя все сложилось иначе, Вера. Мне жаль, что я не смог помочь, когда Хельга пришла за тобой.

Выпитый кофе подкатил к горлу, в кончиках пальцев закололо. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы боль, распустившаяся в груди ядовитым цветком, ослабла.

– Проехали, – бросила я.

– Ты всегда была моим самым любимым… чадом.

Я была почти уверена, что он хотел сказать «созданием», но в последний момент передумал.

– Потому что остальные умерли. Я помню. – Я снова повернулась, чтобы уйти. Но остановилась. – А знаешь, может, если бы ты просто рассказал им правду с самого начала, кто-нибудь бы и выжил.

– Могу рассказать тебе сейчас.

Я замерла в дверях. Сколько раз в детстве я спрашивала его, откуда он взялся? Сколько раз пыталась узнать, есть ли еще такие, как мы. И всегда он уходил от темы.

– Почему сейчас?

– Потому что ты собираешься повторить ошибку, которую совершил я, – по-прежнему серьезно ответил Лестер. – Если правда действительно поможет…

Он тихонько щелкнул пальцами, и кухня сменилась залитой солнцем узкой улочкой. С одной стороны ее обрамляли фасады разноцветных домиков, с другой – изумрудные воды с покачивающимися на них вытянутыми лодками.

– Я родился двадцать восьмого мая одна тысяча семьсот семьдесят пятого года в Светлейшей Венецианской Республике, – начал Лестер, хотя его на улочке я не видела. – Моя матушка, Александра Петровна, была русской фрейлиной, которая как-то побывала вместе с императрицей на нашей благословенной земле да там и осталась. Разумеется, не обошлось без черноокого красавца… – Лестер снова щелкнул пальцами, и я увидела статного молодого мужчину в рубашке и кожаном фартуке, с измазанными краской руками. – Красавца звали Джузеппе Алессио Коронари. Он изготавливал маски в мастерской недалеко от площади Риальто. Мастерская принадлежала еще его отцу, моему деду, и сам он собирался передать ремесло своим детям. Детей было трое: старшая дочь, названная в честь матушки Александрой Марией, средний сын, твой покорный слуга, и младший, Джузеппе Маттео.

Из низкой двери с выведенными римскими цифрами XXI над фасадом выбежала девушка в корсаже и пышной юбке, похожая одновременно на Лестера и на меня. Она заправила за ухо русую прядь и пошла по улочке, стуча каблучками.

– Моя сестра была необычайно талантливой, – продолжил Лестер. – Помогала отцу в мастерской, сама выучилась музицированию и пению, бойко говорила на русском и мечтала стать врачом, хотя в те времена для женщины это было невозможно. В семье ее звали Саничка. Внешностью она пошла в отца: глаза у нее были темные, а волосы русые, как у матери, словно она сама не могла до конца решить, кто она – русская или венецианка. Ты на нее очень похожа, – тихо добавил он.

Я слушала, боясь лишний раз вздохнуть. Лестер рассказывает мне свою биографию. Точно скоро наступит конец света.

Мимо степенно проходили вельможи и дамы в пышных платьях, переговариваясь на незнакомом мне языке. Они меня не видели.

– Младшего, Джузеппе, ни я, ни Саничка особо не жаловали, – проговорил Лестер, и я увидела подростка в заляпанной краской белой рубашке. – Матушка умерла, рожая его, и Саничке пришлось взять на себя роль матери. Со временем она оттаяла, но я так и не смог простить брату потерю. К тому же Джузеппе так и не освоил русский – он без конца лопотал по-венетски, был подвижным, шустрым, таким же черноглазым, как отец. И казался мне совсем чужим. На русском я говорил только с сестрой и в этом находил отдушину. Для себя я решил, что, как только вырасту, непременно уеду в заснеженную Российскую империю. Она манила, как детей манят сказки о неведомом. Бывало, меня охватывала необъяснимая тоска, и только Саничка могла вытащить меня из этого состояния.

От слепящего солнца было больно глазам. Я подошла к воде и втянула в себя запах, смешанный с запахом тины. Снова нависло ощущение приближающейся катастрофы. Такие спокойные, солнечные дни всегда предшествуют катастрофам.

– Мне было двадцать три, когда Республика пала, – отстраненно сказал Лестер, и прямо на меня вылетел вооруженный до зубов мужчина на белом коне. – Двенадцатого мая тысяча семьсот девяносто седьмого года дож подписал указ о капитуляции, и в город ворвалась армия Бонапарта. Они знали, что у них есть несколько дней, прежде чем власть решит, что делать дальше, и принялись грабить. На улицах воцарился хаос. В нашу мастерскую вломились солдаты. Не считая отца, который спал в жилых комнатах, в тот момент я был там один.

Картинка сменилась: я оказалась внутри комнатки, где одна стена была увешана масками. Откуда-то я знала, что они еще долго будут сохнуть, прежде чем их можно будет расписывать. Кроме стола и самодельного деревянного стенда, в комнатке ничего не было. За стендом стоял облаченный в синий шелковый халат светловолосый юноша с нежными чертами лица. Кто-то громко свистнул, и тесное пространство мастерской заполнили мужчины в сине-красных мундирах.

– Солдаты забавлялись, напяливая на себя разные маски, изображая то девиц, то чумных докторов, то мужланов. Я молчал, надеясь, что отец не услышит шума, а если и услышит – не вмешается. Его бы убили, – Лестер говорил спокойным, будничным тоном. Я ничего не видела, кроме спин в мундирах. И в глубине души была за это благодарна. – Меня избили, но почему-то оставили в живых. Когда солдаты, гогоча, высыпали из мастерской, я с трудом поднялся. Подобрал осколки масок, собрал те, что чудом остались нетронутыми, спрятал в сундук и пошел искать сестру. В тот день я не знал, где она. Саничка ушла рано утром и так и не появлялась. Я сетовал, что не мог мысленно с ней связаться. Хотя это были глупые мысли. Кто связывается мысленно? Только Бог. Но Бог, похоже, окончательно отвернулся от нас и от нашего города.

Снова сменилась картинка, и вот я уже стояла на огромной площади перед сияющим золотом собором с колоннами. Но я видела лишь верхушки остроконечных башенок – обзор закрывали спины людей.

– Я отправился к главному собору. Саничка часто оставалась там после службы и молилась. Сколько раз я сам стоял на коленях перед образами и неистово молился – за сестру и отца, даже за несмышленого Джузеппе. За то, чтобы однажды побывать в Санкт-Петербурге и увидеть знаменитую Кунсткамеру… В тот день на площади было много народу, но я упрямо протискивался сквозь толпу. Наконец я увидел ее – Саничка как раз выходила из боковых ворот.

Я смотрела, как девушка шла, низко опустив голову и накинув на голову капюшон. Она не заметила, что прямо на нее несется огромный