интегралистов, а к нему прибавился еще и переворот чилийских нацистов. Весь Южный конус оказался бы в руках фашистов или филофашистов как раз накануне Второй мировой войны. Но ничего подобного не произошло. Все это так и осталось предметом домыслов, потому что армия не нарушила субординацию и отреагировала быстро. Она разбомбила центральное здание Чилийского университета и заставила заговорщиков сдаться. Их одного за другим привели в штаб-квартиру Рабочего страхового общества, где был дан категорический приказ: не оставлять в живых ни одного нациста. Лишь четверо, упавшие среди трупов при звуке первых выстрелов, выжили и рассказали о случившемся; остальные были убиты.

Внесудебная казнь вызвала возмущение и удивительные проявления солидарности, например со стороны априста Мануэля Сеоане, Мармадуке Грове и молодого поэта Мигеля Серрано, который после этой расправы стал нацистом и популярным распространителем самой бредовой гитлеровской эзотерики. Ибаньес был вынужден снять свою кандидатуру, и нацизму не оставалось ничего другого, как переквалифицироваться в Народный социалистический авангард – движение столь же аутентистское, но более левое, аналогичное АПРА или мексиканской PRI. Национализм мог в один день надеть элитарный костюм, а в другой – народное платье; в зависимости от того, на чем он делал акцент – на справедливости или на порядке, на народе или на элите, – он мог переходить от крайне правых позиций к крайне левым. Так делали чилийские нацисты, так делали Перон и Варгас, так делал колумбийский диктатор Густаво Рохас Пинилья, – так делали все. От правых фашистов до национал-народных левых.

В Мексике произошла обратная метаморфоза – превращение национал-народных левых в правых фашистов. Она тоже случилась в 1938-м, в тот самый год, когда все могло пойти иначе. Сатурнино Седильо, один из последних генералов Мексиканской революции и министр сельского хозяйства при Ласаро Карденасе, поднял в Сан-Луис-Потоси антиправительственное восстание в ответ на коллективизацию эхидос. При поддержке Революционного мексиканского действия, антисемитской и антикоммунистической группы, известной как «золотые рубашки», Седильо взялся за оружие, чтобы защитить частную собственность мелкого крестьянина и выступить против «социалистической» системы образования. Через восемь месяцев его авантюра была подавлена без серьезных последствий, но она еще раз показала, что от Мексики до Чили существовал филонацистский национализм, готовый прибегнуть к насилию для захвата власти.

Культурные войны в Колумбии: католическая цивилизация vs народный национализм

Политическая напряженность, ощущавшаяся в Колумбии с 1930 года, быстро перекинулась на сферу культуры. Вспомним, что лидер Консервативной партии Лауреано Гомес был своего рода воином морали с мышлением крестоносца: он был готов защищать наследие католической цивилизации пером и кулаками, причем во всех областях, включая живопись и поэзию – особенно живопись и поэзию! Он любил Колумбию как американское выражение католического испанства, пуповина которой тянется к Западу, наставляемому Крестом. Он был верен не столько куску земли, сколько определенным философским абстракциям, благу, порядку, цивилизации. Такой склад ума обрекал его на отвращение и недоверие ко всем эстетическим новшествам, которые продвигал уже не только авангард (что вполне предсказуемо), но и модернистский американизм и народный национализм. Во всех их художественных высказываниях он слышал щелканье ножниц, перерезающих нить между Колумбией и ее цивилизационной матрицей; отсюда его критическая, почти всегда яростная реакция при столкновении с живописью и поэзией своего времени. Как это ни парадоксально, чтобы защитить колумбийскую душу от культурной модерности, ему не оставалось ничего другого, как стать самым яростным критиком 1930-х годов.

Это десятилетие наградило его не одним потрясением. Во-первых, в 1930 году возникло первое колумбийское индихенистское движение «Бачуэ», ставшее известным благодаря манифесту, подписанному, в частности, художницей Эной Родригес, а также писателями Дарио Сампером и Дарио Ачури Валенсуэлой. Этот текст был декларацией о намерениях: колумбийские творцы наконец-то подхватили авангард 1920-х годов и взяли на вооружение идеи, которые ранее звучали в «Амауте» и в «Мартине Фьерро», но для Колумбии были новинкой. Колумбианизировать Колумбию, укрепить дух индейской Америки, возродить американистский идеал – таковы были их лозунги. Их музой, столь же автохтонной, была богиня муисков Бачуэ – проводница, как они говорили, в «сердце земли» и предмет знаменитой индихенистской фигуры скульптора Ромуло Росо.

Неудивительно, что леволибералы поддержали зарождавшееся индихенистское пластическое искусство «Бачуэ». В 1933 году в «Воскресных чтениях» газеты «Тьемпо» один из группы «Новые», Херман Арсиньегас, высоко оценил работы нативиста Хосе Доминго Родригеса и не преминул осудить тот факт, что колумбийские интеллектуальные и художественные исследования так долго игнорировали вопрос о национальной душе. Ослепленные европейским духом, заявлял Арсиньегас, художники заставляли народ говорить «на чуждых языках»[264], и вот наконец новое теллурическое течение стало менять эту ситуацию. С некоторым запозданием группа «Бачуэ» вписала изолированную Колумбию в спровоцированное Мексиканской революцией американистское движение, а с 1934 года их работа стала поддерживаться государством.

В том году президентом стал либерал Альфонсо Лопес Пумарехо, который наиболее явно хотел сблизить Колумбию с революционной Мексикой. В речи, произнесенной в Мехико всего через несколько месяцев после инаугурации, он заявил, что самым ценным аспектом его визита оказалось ощущение «энергичного духа Мексиканской революции, который, уверяю вас, я постараюсь распространить на Колумбию в рамках программы, которую надеюсь осуществить в своей стране во время моего правления»[265]. Первым делом он назначил Хорхе Саламеа, еще одного из «Новых», в Министерство образования. Саламеа проявлял большой интерес к мексиканскому мурализму и взялся за продвижение подобной практики в Колумбии. Ветер наполнил паруса националистического искусства. К «Бачуэ», где ранее почти все были скульпторами, присоединился художник Луис Альберто Акунья, округлые объемы картин которого сближали его с представителями мексиканской школы. Он первым перешел на стены, а точнее, на стены церкви Святого Семейства в Букараманге. В том же 1930 году живописец Педро Нель Гомес, отучившись в Европе, вернулся в Колумбию, где возглавил Школу изящных искусств в Медельине, а затем, в 1936 году, вызвал огромный резонанс своими фресками в Муниципальном дворце Медельина. Колумбийский народ внезапно увидел, что общественные здания превратились в холсты, на которых выдвигались всевозможные социальные требования, пересказывалась историческая эпопея страны, прославлялись угнетенные, делались политические аллюзии – и все это в экспрессионистском и величественном стиле, бросавшем вызов перспективе и пропорциям, а главное, вкусу Лауреано Гомеса.

Пламенный голос лидера консерваторов, который в 1932 году оставил дипломатический пост в Германии, чтобы возглавить партию и навести порядок в Колумбии, гремел с трибун, порицая креолов, пытавшихся подражать действиям «экспрессиониста» Диего Риверы. Гомес никогда не скрывал отвращения ко всему, что бросало вызов его мировоззрению: от Просвещения до капитализма, от фашизма до европейского авангарда. «Лживая пластика» – так он определял художественные эксперименты первых десятилетий XX века; течения, развивавшиеся под влиянием экзотических цивилизаций – Ассирии, Египта, доиспанской Мексики, – чуждых нашему наследию и образу жизни. Для Гомеса самая чистая и глубоко укорененная колумбийская идентичность происходила не из доиспанских, а из колониальных времен. Она была католической и испаноязычной; она должна была чтить классическую форму, а не