Солдаты двух стран вернулись из окопов с убежденностью, что нация – это не институты и законы, а чувство, акт самоутверждения. Боливийцы хотели превратить поражение в победу. Пусть они потеряли Чако, но взамен приобрели нечто более ценное. Карлос Монтенегро, идеологический отец нового национализма, резюмировал эту мысль в одном предложении: «Там, где дух Боливии должен был погибнуть, он воспрял»[273]. Вот что они нашли в этой красной и смертоносной пустыне: новое представление о том, какой должна быть Боливия. В том же ключе парагвайцы развязали в 1935 году еще одну войну, на этот раз внутреннюю и идеологическую, – войну против Конституции 1870 года, которая похоронила в XIX веке Парагвай доктора Франсии и Солано Лопеса, Карлоса Антонио и его сына Франсиско. Эти три диктатора, яростные националисты, не принимавшие никакого иностранного вмешательства, вершили судьбу страны с момента обретения ею независимости в 1811 году и до войны Тройственного альянса. Разгром Парагвая положил конец их господству и позволил разработать Конституцию 1870 года, которая демократизировала страну, открыла ее миру, создала либеральные институты и предоставила людям свободы, которых они никогда прежде не знали. Но после Чакской войны военные начали ностальгировать по старым добрым временам парагвайского просвещенного деспотизма. Они помнили, как доктор Франсия подавил экономическую и интеллектуальную элиту, насадив государственный социализм и запретив на парагвайской земле книги. Ошибка заключалась в том, что он позволил элитам разрастись вновь и, что еще хуже, что к власти пришла Либеральная партия. Идеи ее были им чужды, и она была ответственна за худшие из грехов: ослабление армии и игнорирование боливийского проникновения в Чако.

Парагвайские интеллектуалы 1930-х годов не замедлили занять сторону военных. Проведя исторический обзор, они подтвердили, что Парагвай действительно дал маху именно в 1870 году, когда элита позволила либеральному мышлению вмешиваться в парагвайские дела и развращать их. Все проблемы, включая войну в Чако, были результатом этих идей; Конституции, которая, по словам Хуана Сператти, одного из военных-националистов, сражавшихся в Чако, «своим индивидуализмом сломила парагвайца как члена коллектива[274]. Для этих интеллектуалов война с Боливией была территориальным конфликтом, в котором была обретена земля, но не независимость. В этом и заключалась предстоящая задача в борьбе за освобождение, которую нужно было вести не против боливийцев, а против врага, расколовшего и ослабившего страну: навязанного либералами международного капиталистического режима. Путь этой борьбы был ясен: заставить страну идти не в будущее, а в прошлое, к радикальному и абсолютистскому национализму, насаждавшемуся доктором Франсией в начале XIX века. Поэт и эссеист Хуан Эмилио О’Лири выразил это стремление в своем «Гимне Хосе Гаспару Родригесу де Франсия»: «Выпустив в жизнь отечество, / свободное от прежнего угнетателя, / ты был, Франсия, опытным лоцманом, / научившим свой народ пути! / Архитектор, ты поднял / своими руками мудрого созидателя / парагвайского дома стены / и придал им бессмертную вечность»[275].

Боливийцы пришли к схожим выводам. Они тоже решили разрушить известную в народе под названием «Роска» («Кольцо») старую систему союзов между традиционными политическими партиями и крупными оловянными баронами – Симоном Итурри Патиньо, Карлосом Виктором Арамайо и Маурисио Хохшильдом, – поскольку винили в поражении именно их, внутренних агентов, ставших союзниками иностранных экономических интересов, то есть буржуазию, правительство Даниэля Саламанки, либерализм. Смена системы была моральным требованием, долгом перед воевавшими. В то время по всей стране возникали левые политические партии. Начиная с военных, заигрывавших с идеей революции, общественные деятели говорили об одном и том же – о социализме. В условиях этого всеобщего возбуждения новый импульс получило и рабочее движение. Постепенно давление нарастало, и наконец в мае 1936 года Херман Буш и Давид Торо совершили военный переворот, положив начало периоду боливийского военного социализма. В коммюнике для прессы Торо утверждал, что переворот, помимо единодушной поддержки армии, вдохновлялся социализмом, «соответствующим новой идеологии страны». Более того, его цель была ясна: «Установить государственный социализм с помощью левых партий»[276].

Боливийский военный переворот совпал с парагвайским. 16 февраля 1936 года полковник Рафаэль Франко, герой Чакской войны и председатель Национальной ассоциации бывших комбатантов, отстранил Либеральную партию от власти. Эти военные, называвшие себя социалистами, антиперсоналистами и антиолигархами (позже они станут известны как фебреристы), вознамерились восстановить политический суверенитет и экономическую независимость Парагвая. Они объявили «антинациональными» все олигархии, продавшие национальное достояние и передавшие богатства страны международным плутократиям, и подняли на щит фигуру Франсиско Солано Лопеса. Его самоубийственное выступление 1864 года против Бразилии, Аргентины и Уругвая они назвали «золотой страницей в истории человеческого идеализма»[277]. Они тут же заявили о крахе индивидуалистического государства и о намерении создать новое государство, новое сознание, новую мораль и нового человека, вдохновляясь парагвайской диктатурой XIX века.

Достаточно вспомнить, что она собой представляла, чтобы содрогнуться. При многолетней диктатуре доктора Франсии, продолжавшейся до его смерти в 1840 году, 98 % земли находилось в руках государства. Однородное и эгалитарное общество жило в полуказарменных условиях, бдительно следя за угрозами, исходившими от двух соседних южноамериканских держав. Все мужчины в возрасте от семнадцати до шестидесяти лет проходили военную службу и были готовы к бою. Не имевший контактов с внешним миром, прессы, печатного станка, иностранных или местных книг, в чем-то воспроизводивший жизнь иезуитских миссий или военных казарм, Парагвай стал уникальным латиноамериканским экспериментом. Никто не мог въехать в Парагвай или выехать из него, а вся почта проверялась и подвергалась цензуре. Всем, кто не подчинялся этим требованиям, гарантировалось место в отстроенных в джунглях ужасных концентрационных лагерях. Парагвай XIX века был либо раем, либо адом, в зависимости от степени националистического пыла и подозрительности к внешнему миру в душе конкретного наблюдателя. Военные-националисты вроде Сператти теперь видели в этом прошлом эпоху «политического суверенитета и экономической независимости […] полной эффективности»[278], рай, соответствовавший парагвайскому национальному характеру и реальности, которые впоследствии были извращены парагвайскими либералами, воспитанными в Ла-Плате. Проблема решена: настало время вернуть все на свои места. Военные провели земельную реформу и наделили государство полномочиями национализировать землю, шахты и ресурсы. Культура и образование стали наполняться националистическим содержанием. Чтились прошлое и традиции, постоянно поднимался вопрос о том, как оградить «новые поколения от любых идеологических извращений, способных придать авторитет чужеземным режимам, несовместимым с нашими этническими, социальными и экономическими условиями»[279]. Короче говоря, военные предлагали создать новый санитарный кордон, чтобы оградить Парагвай от коммунизма и западной плутократии.

Этот удушливый патриотизм, питавший иллюзии насчет изоляционизма и возвращения к эгалитарному устройству под охраной всемогущего государства, было очень трудно отличить от европейского тоталитаризма. Министр внутренних дел Парагвая и по совместительству поэт Гомес Фрейре Эстевес выразил эту путаницу в стихотворении «Мечты». «Я мечтаю о рассвете человека и народов, / о невиданном рассвете, который охраняет будущее, /