об апокалиптическом рассвете, который под звуки своих труб / возвещает конец всему миру рабства», – писал он[280], но вскоре стало ясно, что рассвет, который он предрекал парагвайскому народу, не сильно отличался от того рассвета, который воссиял над нацистской Германией. 10 апреля 1936 года он обнародовал декрет-закон № 152, в котором заявил, что освободительная революция должна способствовать «тоталитарным социальным преобразованиям в современной Европе»[281], а вторая статья этого закона требовала от гражданина согласовывать свою волю с интересами государства. Эта мера была настолько фашистской, настолько похожей на делирий Плиниу Салгаду, что парагвайцы восстали, и Фрейре Эстевесу пришлось отступить. То был политический конец Фрейре Эстевеса, но, конечно, не национализма.

Что касается боливийских военных, с ними было все то же самое. Они изгнали из правительства политические партии и ввели меры, копировавшие меры Муссолини. Торо пытался навязать корпоративистскую модель государства и даже принимал у себя итальянскую миссию, чтобы перестроить полицию по примеру Муссолини. Все это не удовлетворило ни бывших комбатантов Чакской войны, ни созванное им Учредительное собрание, которое дало голос традиционным партиям. В качестве последней попытки удержать власть Торо решился на радикальный жест. 13 мая 1937 года он экспроприировал компанию Standard Oil. Боливия стала первой, еще раньше Мексики, латиноамериканской страной, национализировавшей свои нефтяные ресурсы; впрочем, этот эффектный шаг не помешал тому же Бушу, партнеру Торо по перевороту, вышвырнуть его из правительства и страны.

В 1938 году Буш созвал еще одно Учредительное собрание, из которого Боливия вышла революционной страной во главе с левыми и националистическими силами, и прежде всего новой группой депутатов, которые попытались основать политический проект – Националистическое революционное движение (MNR). Интеллектуалы, связанные с этой партией, продолжили пересмотр боливийской истории. Писатель Аугусто Сеспедес, например, заявил, что в Боливии существует два поколения: «Одно пытается сохранить колониальную организацию, а другое хочет основать эффективную и новую, экономически свободную нацию»[282]. Здесь снова видна граница, разделение общества на настоящих и ненастоящих боливийцев. Сеспедес переосмыслил историю Боливии в свете этой новой дилеммы: колониализм против настоящей национальности. К первой категории он относил прошлое, «Кольцо» и экспортную экономику, ко второй – все, что им противостояло. Он сделал интересную вещь – интеллектуальный пируэт, трансформировавший националистические идеи, заимствованные из фашизма и нацизма, в освободительную и революционную, даже левую идеологию. Хотя ее теоретическая матрица осталась прежней, говорила она уже не о величии, а о национальном освобождении; своих же врагов, таких же боливийцев, она денационализировала, превратив их в эмиссаров угнетательских стран.

Боливийский военный социализм продержался до 1939 года, когда Буш покончил с собой. Этот период совпал с появлением независимой газеты «Калье», объединившей интеллектуалов, связанных с MNR. Под руководством Карлоса Монтенегро и вышеупомянутого Сеспедеса «Калье» стала транслировать в Боливии ту же ненависть к англосаксонскому империализму, которая заразила весь континент язвами фашизма, антисемитизма и симпатий к странам оси. Ее статьи и заметки стали, по мнению историка Герберта С. Клейна, «откровенно пронацистскими»[283], изобиловали рассказами об опасности евреев с Уолл-стрит и защитой немецких, итальянских и японских интересов в Боливии. MNR заявляло о своей социалистической и революционной ориентации, но его идеи были далеки от идей таких марксистских объединений, как Партия революционных левых и Революционная рабочая партия Тристана Марофа. Все три группы хотели экспроприировать шахты у оловянных баронов, провести земельную реформу и национализировать все, что можно, но если две левые партии занимали явно интернационалистскую позицию, выступая против нацизма, то националисты не хотели иметь ничего общего с иностранными идеологиями или универсальными целями. Их волновали не эксплуатируемые классы, а колонизированные страны. Боливия под руководством MNR стала первой латиноамериканской страной, которая актуализировала эту проблему, проблему колониализма, заявив, что страдает от него более века спустя после обретения независимости. Все ее интеллектуальные силы были направлены на то, чтобы продемонстрировать, что так оно и есть и что именно поэтому национально-освободительную борьбу необходимо вести, даже если никакого иностранного вторжения нет. Враг никуда не делся – он был уже не внешним, а внутренним, он был антинародом.

К концу 1940 года эта группа интеллектуалов и политиков уже образовала зародыш того, что позже, в 1942 году, официально станет MNR. Наиболее заметной его фигурой был Виктор Пас Эстенссоро, один из самых умелых хамелеонов латиноамериканской политики, но интеллектуальную его подпитку обеспечивали Сеспедес, Монтенегро и Хосе Куадрос Кирога. Последний отвечал за составление «Основ и принципов MNR» – документа, который представлял собой одновременно и обзор истории Боливии, и разъяснение пяти принципов, принятых партией. Документ начинался с Чакской войны и с трех поражений, которые терпела Боливия из-за ошибок тех, кто находился у власти в течение сорока лет, тех самых правителей, которые теперь сделали возможным другой вид вторжения на родину: займы и ипотеки – этот волшебный ключ, который колониализм использовал, чтобы открыть шахты и захватить богатства Боливии. В этой ситуации действия MNR должны были быть «немедленными, безотлагательными, решительными и спасительными»[284].

Это предупреждение Куадроса Кироги нужно было, чтобы история не повторилась вновь. Он полагал, что во времена Империи инков, еще без колеса и железа, в Боливии была создана процветающая аграрная система, работавшая на пользу обществу. Приход испанцев и насаждение феодализма полностью нарушили эту гармонию. Индеец стал крепостным, а земля, которую он обрабатывал, перешла во владение другим людям. То была первая утрата, но не последняя. В конце XIX века британский империализм, испытывая нехватку сырья, спровоцировал Тихоокеанскую войну; затем, в начале XX века, нуждаясь в каучуковой промышленности, он развязал войну в Акри. Чакская война стала еще одним этапом в этой истории колониального грабежа. По словам писателя, в 1932 году столкнулись не боливийцы и парагвайцы, а интересы Standard Oil и Royal Dutch-Shell. Куадрос Кирога переписал историю, превратив националистические войны в войны, вызванные колониализмом; колониализмом и его креольскими марионетками – правителями под влиянием либеральных идей, одобрившими расчленение нации в обмен на позорную экономическую компенсацию. Такова худшая черта либерального мышления: предпочтение деньгам перед родиной. «Таким образом, – заключает автор, – либералы отделились от боливийской нации настолько, что поставили себя перед ней или над ней, эксплуатируя ее вместе с международными коммерсантами»[285]. Иными словами, боливийский либерал – не настоящий боливиец.

Все происходящее было обвинением против либерализма и пробуждало иллюзии относительно социализма. Но социализма, не имевшего ничего общего ни с марксизмом, ни с классовыми требованиями. «Мы не можем строить нашу судьбу как нации, цепляясь за универсалистскую идеологию рабочего класса», – подчеркивал Куадрос Кирога[286]. Напротив, цель состояла в том, чтобы прекратить анархию, объединить страну и сделать ее сильной, чтобы она могла освободиться от настоящего врага, которым был не кто иной, как империализм. А значит, необходимо было бороться также и против демократии