анахроничные и вневременные несуразицы, которые авангард по своему капризу ввел в новейшие пластические искусства. Лауреано Гомес, высказывавший категоричные, язвительные, порой гнусные суждения, стал врагом номер один революции Лопеса Пумарехо, своего старого друга, и особенно той части деятелей культуры, которую поддерживало его правительство. Свои копья он метал со страниц основанной им в 1936 году газеты «Сигло», с помощью которой он провел одну из самых ожесточенных культурных войн в Латинской Америке.

Гомес нападал на американистскую эстетику поэтов вроде члена «Бачуэ» Дарио Сампера, чью «Тропическую тетрадь» он назвал «отвратительным, вонючим, мерзким памфлетом»[266]. Он спорил с Рафаэлем Майей из-за того, что тот написал положительную рецензию на стихи Гарсиа Лорки, которые Гомес считал популистскими и вульгарными. А «Ревиста де лас Индиас», главное издание Министерства образования под руководством Саламеа, он считал отвратительной трибуной, которая осмеливалась публиковать «***-роман вышеупомянутого Гарсиа Лорки»[267]. Гомес отверг и антологию «Книга поэтов», состоявшую, по его словам, из «отвратительной моральной среды»[268], которую так любили колумбийские левые. Цветок его злословия раскрылся в критике, посвященной Порфирио Барбе Хакобу – поэту, конечно, талантливому, но без идеалов и сильного вдохновения и прежде всего с «гнусным аппетитом»[269] (в виду имелась его открытая ***). Гомес жестоко обошелся с Барбой Хакобом, но больше всего он был разгневан на Леона де Грейффа. Он обвинял его в том, что тот превратил поэзию в вульгарное развлечение примитивной толпы. Поэзию, эту эманацию высочайшей культуры, гениальный плод трудов немногих избранных, де Грейфф хотел превратить в достояние сапожников и уличных барыг. Его игривая и шутливая поэзия выставляла музы на темные улицы, где ущипнуть их за задницу мог любой пьяница.

Правда, его эстетический радикализм подпитывался возвышенным пониманием поэзии. Гомес отводил поэту фундаментальное место в культуре, подозрительно похожее на то, которое Сталин отводил романистам. Возможно, дело было в том, что Гомес был инженером и видел в поэтах и художниках коллег. Только отвечавших не за строительство мостов и проспектов, а за формирование народных душ. Именно поэтому новые пластические искусства, кичившиеся антиакадемичностью, экспрессионизмом, народностью и спонтанностью, могли казаться ему лишь угрозой для стойкости и твердости человеческого духа.

Пристальное внимание Гомес уделял картинам Деборы Аранго, художницы из Антиокии, и не потому, что они ему нравились, а совсем наоборот. Аранго начала писать обнаженную женскую натуру в несколько наивной и простодушной манере в конце 1930-х годов. Настаиваю: она делала это не для того, чтобы вызвать споры, а потому, что видела в человеческом теле, как и в пейзаже, способ приблизиться к природе; нечто, что нельзя назвать ни моральным, ни аморальным, точно так же, как абсурдно считать моральным или аморальным изображение вулкана или пингвина. Несмотря на то что Аранго была католичкой и ежедневно причащалась, она не поддавалась принуждению или давлению со стороны подруг, семьи или церкви как института, и это позволило ей рисовать то, что женщина рисовать была не должна: других обнаженных женщин.

Муралы Педро Нель Гомеса в Муниципальном дворце Медельина так впечатлили Аранго, что она оставила своего первого учителя, куратора Эладио Велеса, и стала ученицей муралиста. Хотя талант к рисованию был у нее с самого детства, только тогда она поняла, какой именно живописью хочет заниматься: энергичной, эмоциональной, красноречивой, передающей ее личный темперамент и свободно обращающейся к новым темам. Она хотела писать муралы, как ее учитель; она даже ездила в Мексику, чтобы изучить технику мурализма, но женщина, которая в то время даже не имела права голоса, никогда не получила бы возможности запечатлеть свои представления на общественном здании. Благодаря шурину ей удалось расписать стену здания упаковочной компании в Медельине, но на этом ее карьера муралиста закончилась. Затем она вернулась к холсту, и внезапно ее обнаженные натуры оказались в эпицентре скандала, который в любом другом латиноамериканском обществе, менее провинциальном и ханжеском, вызвал бы лишь смех. Лауреано Гомес был возмущен, когда новый министр образования Хорхе Эльесер Гайтан организовал выставку обнаженных натур Аранго в театре «Колон» в Боготе в 1940 году.

На страницах «Сигло» Гомес начал против этой выставки кампанию, которая на самом деле была атакой на либеральное правительство и либерализм в целом, политическим снарядом, запущенным из сферы культуры, чтобы дискредитировать противника не только политически, но и морально. Ведь именно таким образом и ведутся самые эффективные культурные войны. Сражение за произведение или культурный жест происходит не для того, чтобы подтвердить, что оно недостойно эстетического восхищения, а для того, чтобы показать, что те, кто его поддерживает, морально вредны для общества. Гомес писал: «Нас пытаются приучить к тому, что называется модернистским искусством и что является не более чем явным признаком лени и отсутствия таланта у некоторых художников. Нам говорят о силе и эмоциях, которыми обладают некоторые произведения искусства. Всем им, даже при их величайшей простоте, требуется минимум гармонии. […] Акварели в „Колоне“ не достигают даже этого минимума художественного содержания. Они представляют собой настоящую атаку на культуру и художественную традицию нашей столицы. […] Вина за это художественное вырождение не может быть возложена на госпожу Аранго […] она лишь жертва пагубного и антиэстетического влияния, которое оказывает Министерство национального образования»[270]. Гомес упомянул о картине «порнографического характера», которую пропагандировал Гайтан, даже во время дебатов в Конгрессе.

Кто бы мог подумать: два политика, больше всех накалявшие страсти, один из которых угрожал гражданскими войнами, а другой заканчивал речи яростным «К бою!» – другими словами, лидеры, от которых исходило насилие 1940-х и 1950-х годов, – оказались вовлечены в яростную культурную войну из-за какой-то невинной обнаженной натуры. Восемь лет спустя, 9 апреля 1948 года, «пропагандист порнографии» был убит в самом центре Боготы. Когда Гайтан истекал кровью на пересечении Септимы и Авениды Хименес, культурная война завершилась: война стала исключительно физической и начала вестись до смерти, пулями и мачете. Колумбия сошла с ума от крови, а два года спустя Лауреано Гомес был избран президентом. Он всю жизнь готовился к этому посту и только тут, к удивлению своему и всей страны, понял, что жизнь сыграла с ним злую шутку. Точнее, две злые шутки. В 1951 году ему пришлось уйти в отставку из-за сердечного приступа, а в 1953-м, когда он собирался вернуться к работе, его планы, планы самого отчаянного лидера консерваторов, перечеркнул первый и единственный государственный переворот в Колумбии XX века. Политика, ненавидимого за склонность к вертикальному управлению и доктринерскую жесткость, прозванного Монстром, легко победил Густаво Рохас Пинилья, военный националист, сумевший заручиться поддержкой немалочисленных врагов Гомеса. Боливарианского каудильо поддержали такие «Леопарды», как Хильберто Альсате Авенданьо, некоторые гайтанисты и даже иные либералы, которые были согласны и на военную диктатуру, лишь