быстро воплотились и в Колумбии. Это было удивительно, поскольку либералы и консерваторы были идеологически далеки от коммунизма и анархизма, питавших ряды республиканцев, и фашизма, вдохновлявшего националистов. Однако Гражданская война заставила их примкнуть к той или иной стороне и разжечь войну в Колумбии, защищая идеи, ради которых убивали друг друга испанцы. Безумие, сумасшествие, слепота, вызванная унаследованной ненавистью и параноидальным радикализмом отдаленной и малозначительной страны; испанская драма наложилась на колумбийскую реальность, будто в результате заражения или борхесовского рефлекса. Больше топлива в огонь, больше причин не доверять друг другу: бездумное желание повторить здесь то, что происходило там, подпитываемое жестокой и ядовитой риторикой, оправдываемой якобы смертельной опасностью, исходившей от врага. По словам Альфонсо Лопеса Пумарехо, «насильственные действия, покушения, бесстрашные акции, одним словом, насилие, которое впоследствии оставило столь пагубный след в нашем политическом устройстве, достигнув самых низких слоев общества, открывало себе путь в самых высоких и ответственных кругах»[258].

Начиная с 1936 года консерватор Лауреано Гомес, который не был фашистом, который даже надавал затрещин внутри своей партии, чтобы успокоить Хильберто Альсате Авенданьо и «Леопардов», и который открыто обличал порочность Муссолини и Гитлера, стал глашатаем апокалипсиса, убежденным в том, что в Колумбии разверзнется тот же ад, что в Испании, и что всевозможные паразиты вылезут наружу, чтобы напасть на единственное цивилизующее наследие родины – католическую традицию. Никто в Колумбии не желал вернуться к старой борьбе между правыми и левыми ариэлистами так, как Лауреано. Возможно, он видел Колумбию распростертой перед Бачуэ или каким-то другим идолом, и поэтому – будучи, в конце концов, иезуитом, – взялся вести тотальную, бескомпромиссную и непримиримую борьбу с либерализмом, который порождал все то, что он ненавидел.

Консерваторы всегда считали, что по происхождению и традициям Колумбия принадлежит к испаноязычному и католическому миру, а потому благоволили крестьянским массам, которые, по их мнению, были благословлены Святым Духом, верны католическим ценностям и готовы с благородством принять руководство морально и интеллектуально превосходящей элиты; элиты, которая объединяла не только лучших, но и тех, кто действительно понимал нетленные законы церкви. Однако более светские либералы, находившиеся под влиянием аргентинской университетской реформы и Мексиканской революции, имели иное представление о национальности. Для них были важны доиспанское прошлое и жизнь народа, они отстаивали светский характер образования и модернизацию обычаев. Во власти, особенно с 1934 года, когда президентом стал Альфонсо Пумарехо, они попытались преобразовать Колумбию сверху донизу, модернизировать ее, перемешать социальные слои, обеспечив доступ к власти и бюрократическим постам тем, у кого его не было. Эта замечательная попытка провалилась, потому что в действительности ни одному правительству – ни либеральному, ни консервативному – не удалось по-настоящему вовлечь основную массу населения в процесс государственного строительства. В отличие от соседних стран здесь не было ни государственных переворотов, ни революций, которые согнали бы олигархов с насиженного места или поделились бы властью, не мытьем, так катаньем, к лучшему или к худшему, с теми, у кого ее не было. Этого не произошло. Народные массы либералов и крестьянские массы консерваторов оставались где-то там, вдали, разделившись на два стада под охраной партийной лояльности, а элиты одной и другой партии оставались здесь, в институтах, соперничая друг с другом и ненавидя друг друга, но в конечном итоге оставаясь связанными родственными и социальными узами. Таким образом, в реальности социальный разрыв пролегал не между либеральными и консервативными политиками, а между страной институтов и страной народа – той страной, которая управлялась декретами и законами, и той, которая жила и решала свои дела самостоятельно, без государственного представительства и защиты. Хорхе Эльесер Гайтан назвал их «политической страной» и «народной страной».

В 1946 году возвращение консерваторов к власти стало самой большой местью, самым большим реваншем. Лауреано Гомесу, который всегда считал, что зло может быть делом рук только либералов, теперь пришлось признать, что варварство порождали и его сторонники. Убийств становилось все больше, этот зверский рост предвещал катастрофу, если только происходившее в сельской местности уже не было ею. В апреле 1947 года, в отчаянии от деградации политики, Гайтан зачитал «Памятную книгу обид», адресованную консервативному президенту Мариано Оспине Пересу, где от своего имени осудил 72 случая жестокого обращения консервативных властей со сторонниками либералов. В 1948 году он организовал многотысячный «Марш молчания» на площади Боливара, в котором принял участие каждый четвертый или пятый боготанец; там Гайтан при громовом молчании зачитал «Молитву о мире». Эта речь, как и все речи Гайтана, представляла собой обличение и угрозу. К петиции к президенту с требованием немедленно положить конец убийствам либералов он добавил прямой намек на ту огромную массу, которая пока хранила молчание. «Вы прекрасно понимаете, – сказал он Оспине Пересу, – что партия, добившаяся этого, очень легко может отреагировать на необходимость законной самообороны»[259]. Угрозы с одной стороны, угрозы с другой. Обвинения здесь, обвинения там. Всеобщая паранойя два месяца спустя, 9 апреля 1948 года, уже не поддавалась контролю. Пули, убившие Гайтана, который безо всякого сомнения должен был стать следующим президентом, потрясли всю страну. В результате хаотичной, безумной вспышки насилия, вызванной его убийством, в первые несколько дней погибло около двух тысяч человек. Народные массы вооружились спиртным, мачете, любым подручным инструментом и вышли на улицы, чтобы убивать и умирать, а главное – жечь огнем эту институциональную, далекую и непонятную страну, частью которой, как они знали, им уже никогда было не стать.

Стал бы Гайтан править как левый либерал, как более смелая версия Лопеса Пумарехо, или он превратился бы в колумбийскую версию Перона? Узнать это уже невозможно. На Гайтана проецировалось множество призраков. Для колумбийских коммунистов он был фашистом, для либералов-индивидуалистов – популистом, для либералов-индоамериканцев – одним из них. После смерти Гайтана страна сошла с ума, и уже нельзя было найти контраргументов, способных остановить безумие насилия. Смерти складывались в чудовищный список – может быть, 200 000, а может быть, и больше, – пока лидеры двух враждовавших сторон, Альберто Льерас Камарго и Лауреано Гомес, не подписали пакт о создании Национального фронта, чтобы положить конец варварству. С этого момента две партии стали делить власть и чиновные посты между собой: сначала одна, потом другая, и так с 1958 по 1974 год. Это эффективное мирное соглашение, несомненно, остановило резню между либералами и консерваторами, эту скрытую, необъявленную гражданскую войну, но усугубило другую основную колумбийскую проблему: отсутствие политического представительства.

Огромные сельские и народные массы оказались на задворках политической жизни страны; некоторые из них спрятались в лесах, образовав то, что позже станет известно как «независимые республики». На той стороне навсегда остались многие из симпатизировавших либералам крестьян, вооружившихся, чтобы выжить в столкновениях с первыми военизированными бандами консерваторов – «птицами» и «чулавитами».