В 1940–1950-е годы их приоритетом было выживание, что вполне логично, но в 1960-е годы они стали выходить из убежищ уже в качестве коммунистических герильерос, готовых уничтожить политическую страну, управляемую либеральной и консервативной элитами. Такова была любопытная судьба Колумбии. Перевороты и революции 1930-х годов, которые положили конец олигархическим правительствам XIX века и которые на всем континенте привели к созданию новых элит из среды армии, студенчества, профсоюзов и националистических движений, в Колумбии не произошли. Для того чтобы получить президентское кресло, носить фамилию бывшего президента по-прежнему было выгоднее, чем иметь опыт уличной политической борьбы. Это отличие придавало демократии элитарный характер, дискредитировало ее и разжигало новые войны, в том числе войну наркокартелей против колумбийского государства.

Наиболее радикальные фашизмы и 1938 год, когда история могла пойти другим путем

Обострением национализма, его укреплением и самым агрессивным проявлением стали фашистские движения, распространившиеся по всему континенту. Как мы видели, культура не предотвратила этого воспаления национальных чувств, напротив, она его породила. Модернисты Аргентины и Перу нанесли удар по военному авторитаризму, а авангард Никарагуа, Бразилии и Колумбии вышел на улицы, потребовал смены режима и в итоге перерос в политические движения. Колумбийские «Леопарды» и бразильские «зелено-желтые» превратились в Народное националистическое действие и Бразильское интегралистское действие – две стремившиеся к власти политические партии, из которых, однако, только вторая стала реальной силой, способной влиять на общественную жизнь в стране.

И это несмотря на то, что Плиниу Салгаду, в отличие от Хильберто Альсате Авенданьо, казался человеком безобидным. На самом же деле Салгаду – узкоплечий, кожа да кости, с усами едва ли больше гитлеровских и печальным отстраненным взглядом – был альфа-самцом. Или, скорее, сигма-самцом, поскольку именно этот символ интегралисты с гордостью носили на рукавах и лацканах зеленых мундиров. Через десять лет после того, как Салгаду поразил умы Сан-Паулу своей авангардистской выставкой 1922 года, он снова ворвался в политическую и культурную жизнь Бразилии с еще одним потрясением – «Октябрьским манифестом» 1932 года, документом, который говорил не столько о национальной идентичности, сколько о месте человека в обществе и целях, которыми должны руководствоваться бразильцы в жизни.

Интегрализм, как и все фашизмы того времени, стремился объединить страну, железными скрепами сковав личность и семью, семью и общество, общество и государство, государство и Бога. Эта взаимозависимость должна была сгладить причины конфликтов и приравнять цели индивидуальной жизни к целям родины, сделать их неразличимыми. Если Васконселос считал, что конфликты между латинами и саксами устранит пятая раса, а Перон верил, что конец трудовым спорам положит государство профсоюзов, то Салгаду полагал, что раздоры завершить можно, если посвятить жизнь чему-то большему, чем отдельное «я», – родине. Разумеется, эта точка зрения предполагала жесткую борьбу с регионализмом, разделением общества на социальные классы, индивидуализмом и тем, что он всегда ненавидел больше всего, – «иностранным влиянием, смертельным злом для нашего национализма»[260]. В его черном списке были и коммунизм с либерализмом: первый – за то, что способствовал разобщению социальных блоков, а второй – за отрыв человека от его социальной ниши и высших обязательств.

Предложенная Салгаду система, тоталитарная до крайности, полностью аннулировала личность; ее желания и прихоти не имели значения, все ее устремления должны были перенаправляться на служение отечеству. Над всем этим – и это бразильцы должны были понимать, это должно было быть записано глубоко в их душах – стояли Бог, родина и семья, именно в таком порядке. «Когда человек теряет чувство покорности Вечному, Неизменному, Началу и Концу всего сущего, он становится жалким ничтожеством, неспособным уважать ничего, кроме собственной нелепой гордыни, пустого тщеславия и импульсов разрушительных инстинктов», – говорил Салгаду[261]. Это видение человеческой судьбы требовало от людей быть частью чего-то большего, чем они сами, подчиняться корпоративной системе, в которой имели значение лишь объединения или профсоюзы, а целью ее было позволить государству культивировать подлинно бразильскую цивилизацию и образ жизни.

Фашистская революция Салгаду подавляла свободу во имя гармонии, а плюрализм – во имя национальной интеграции. Униформа, которую он навязал своим последователям, – зеленые рубашки, воспроизводившие на тропический лад облик эскадронов Муссолини, – усиливала этот посыл. Их боевым кличем было слово «анауэ», происходящее из языка тупи; оно служило приветствием – разумеется, вместе с поднятой рукой – и укрепляло связь с аборигенной расой. Всего за десять лет безобидный поэт, фантазировавший о националистической культуре, стал лидером массового, антикапиталистического, антибуржуазного, религиозно-фанатического движения, способного выходить на улицы и внедрять своих лидеров в армию и правительство Жетулиу Варгаса. Интегрализм насчитывал более миллиона членов – этой мощной силой Салгаду похвалялся, демонстрируя ее среди бела дня, пуская зеленые волны на каждом политическом перекрестке и устраивая уличные драки, когда путь ему пересекали члены Национального освободительного альянса – прокоммунистической партии Луиса Карлоса Престеса.

Интегрализм и жетулизм шли рука об руку, поддерживая друг друга, с 1932 по 1938 год. В 1935 году, когда партия Престеса подняла в Натале народное восстание, чтобы свергнуть Варгаса, Салгаду предоставил тому в распоряжение сто тысяч зеленорубашечников. Варгасу, впрочем, удалось подавить восстание, не прибегая к помощи фашистских сил. Он не хотел давать Салгаду полномочий или получать от него какие-либо услуги, потому что тогда ему пришлось бы расплачиваться за данное обещание: отдать ему Министерство образования Густаво Капанемы, жемчужину в своей короне, чтобы тот мог навязать государству свое видение бразильскости. Культурная судьба Бразилии была бы иной, если бы Варгас сдержал свое слово. Но он его не сдержал, а сделал ровно наоборот: обезвредил опасную фашистскую бомбу, заложенную в рядах его собственной армии.

Варгас встретился с Салгаду и сообщил ему, что интегрализм больше не может оставаться политической партией. Если он хочет сохраниться, то должен снять форму, отказаться от фашистского приветствия, избавиться от отличительных знаков и стать культурной ассоциацией. Неудивительно, что эти меры, которые низвели дисциплинированный и мощный парамилитарный корпус до клуба по интересам, были восприняты не слишком радостно, и в январе 1938 года Салгаду отказался от поддержки Варгаса. Между «Новым государством» и интегрализмом разверзлась пропасть. Два авторитарных лидера, находившиеся под влиянием Муссолини, теперь были вынуждены вступить в борьбу. Варгас атаковал первым: надо бразилизировать Бразилию, заявил он; и под этим лозунгом, в котором слышались отголоски индихенизма, он начал преследовать немецкие и итальянские общины, поддерживавшие интегрализм. Он закрыл штаб-квартиры нацистов, депортировал их лидеров и национализировал немецкие школы. «Новое государство», столь многим обязанное фашизму, в одночасье превратилось в антифашистскую диктатуру.

«В добрый путь!» – аплодировали янки. Эта внезапная перемена их вполне устраивала, поскольку другая южноамериканская держава, Аргентина, продолжала с подозрительным интересом поглядывать на Италию и Германию. Впрочем, после разрыва с Салгаду и интегрализмом Варгас неизбежно должен был от них отдалиться и занять более умеренные и прагматичные позиции. Это позволило янки