кабинетах законодательными актами и фальсификациями выборов. Время генералов закончилось, наступило время юристов. Революция продолжала существовать другими средствами, а ее национализм отделялся от простонародного символа, который стал обузой для новой десаррольистской ментальности.

Преемник Авилы Камачо, Мигель Алеман пришел к власти с новым дискурсом – десаррольизмом, который благоприятствовал североамериканским инвестициям, гораздо больше интересовался экономическими показателями и инфраструктурой, чем требованиями аграриев и пролетариев, и соответствовал идеям, которые начала продвигать Экономическая комиссия для Латинской Америки и Карибского бассейна (ЭКЛАК). Социализм Карденаса трансформировался в мексиканскость – более сложную концепцию, которая санкционировала меры, противоположные политике 1930-х годов: например, экономический либерализм или деидеологизацию образования. Алеману удалось навязать идею о том, что мексиканскость должна проявляться на бразильский манер – через развитие, модернизацию, инфраструктуру и инвестиции – и что поэтому необходимо бороться с пороками, которые были выявлены еще философами группы Гиперион, – апатией и конформизмом. Как и следовало ожидать, эта фаза развития мексиканизма способствовала обновлению архитектуры, которое сблизило мексиканскую модерность с бразильской. Лучше всего это устремление выразили два крупных урбанистических проекта 1940-х годов. Первый – комплекс жилых домов «Мигель Алеман» работы Марио Пани, состоящий из пятнадцати зданий, построенных в 1947–1949 годах по принципам так и не реализованного «Лучезарного города» Ле Корбюзье, а второй – «Университетский городок», еще один гигантский проект под руководством самого Пани и Энрике дель Мораля, в котором соединились мурализм 1920-х и функционализм 1940-х годов. Например, в Центральной библиотеке, спроектированной Хуаном О’Горманом, геометрический и космополитический дизайн сочетается с очень мексиканским фигуративным и символическим декором. Муралы О’Гормана, как и муралы Портинари, нейтрализовали безличную ауру архитектурного функционализма, акклиматизировали его на американской почве и усилили националистический посыл.

Патриотические настроения распространялись по всей Латинской Америке, и во всех странах они в большей или меньшей степени в плане культуры и политики канализировались в одном из трех направлений: народный национализм, модернизация или популизм. Все художники и чиновники, которые хотели использовать первый дискурс, обращались к Мексике и импортировали мурализм, мексиканскую школу и ее иконографические образцы. Популисты, которые использовали для укрепления своего имиджа образы, слова и средства массовой информации – непременно ценой обеднения культуры и вульгаризации политики элементами мелодрамы и реалити-шоу, – использовали в качестве ориентира перонистскую Аргентину. А те, кто хотел укрепить национализм через развитие и инфраструктуру, нашли наиболее успешную модель в Бразилии Жетулиу Варгаса. Эти три проекта сосуществовали почти во всех странах; в каждой из них присутствовали мурализм, функционализм и популизм. Постепенно все города начинали напоминать Сан-Паулу, политики – Перона, а культурные инициативы – инициативы Мексики. Но на этой огромной сцене продолжали появляться блестящие пластические и литературные идеи, наиболее интересные – в противовес этим трем националистическим проектам; а в Центральной Америке и на Карибах назревала революция, новая революция, которая вновь полностью изменила предмет споров в Латинской Америке.

2

Национализм и парадоксы национал-народного проекта

От модернизма и авангарда к национализму

Волна прокатилась по всему континенту. Вопрос об американскости спонтанно возник в самых активных и плодовитых умах, но вскоре дух единства начал дробиться на региональные запросы и требования. Затем появились креолизм, индихенизм, негризм, андизм, примитивизм тупи – и не успели мы оглянуться, как континентальные утопии оказались размыты. Сказался и биржевой крах 1929 года; в разгар кризиса возобладал уход в себя. Неудивительно, что с 1932 по 1942 год в Латинской Америке произошли три войны: первая – между Колумбией и Перу, вторая – между Боливией и Парагваем, третья – между Перу и Эквадором. Ариэлистская мечта Родо, Андесия Уидобро, космистские фантазии Васконселоса столкнулись с пограничными конфликтами и оппортунизмом каудильо. В Панаме Арнульфо Ариас пропагандировал агрессивный и ксенофобский национализм, а в Пуэрто-Рико национализм Педро Альбису Кампоса и аталайиста Клементе Сото Велеса спровоцировал террористический делирий. Такова была парадигма того времени – национализм. В 1931 году к власти в Гватемале пришел Хорхе Убико, диктатор, который с удовольствием называл себя гватемальским Гитлером и одевался как Наполеон, раздавая приказы среди банановых плантаций. В Сальвадоре устроил переворот фашист, теософ, индихенист и менталист, автор этноцида Максимилиано Эрнандес Мартинес, чья безумная жестокость послужила богатым источником вдохновения для Гарсиа Маркеса. В Гондурасе в 1932 году военный того же рода Тибурсио Кариас пришел к власти, от которой его никто не отстранял до 1940-х. Еще один фашист в Латинской Америке просто не уместился бы. Ими были забиты Центральная Америка и Карибский бассейн, как и Бразилия, Аргентина и остальные страны континента. Для большинства правителей 1930-х и 1940-х годов ориентирами были Муссолини и Гитлер, а противостоявшая им оппозиция, по существу, была такой же: ее представлял левый народный национализм. Не было ничего за пределами национализма. Как и Перон, каудильо и диктаторы могли переходить от правого национализма к левому, но от самого национализма они не отходили.

Гражданские войны в Перу и Колумбии

Идеологическая напряженность в нескольких странах была вызвана столкновением двух сторон ариэлизма, правой и левой: традиционалистской, испанистской и католической, ориентированной на Рим и Мадрид, – и революционной, народной и индоамериканистской, более заинтересованной в том, что происходило в Кордове и Мехико. Наиболее выдающийся и жестокий пример показывало Перу – ведь именно оттуда происходили и Рива-Агуэро, и Айя де ла Торре, и именно оттуда пришли индоамериканизм и латинские демократии; там эта борьба началась 22 августа 1930 года. В этот день Мигель Санчес Серро, один из тех горячих военных, для которых декрет Гамильтона был не страшнее щекотки, начал в Арекипе освободительную революцию (еще одну, да, конечно же) против диктатора Легии. Через год после переворота, намереваясь подтвердить свой мандат на выборах, новый диктатор создал «Революционный союз», идеологом которого стал Луис Флорес, самый яркий фашист в политической истории Перу. То была хорошая новость для поколения XIX века, потому что они, перуанские ариэлисты, латиноамериканцы, ностальгировавшие по колонии, поколение, различавшее латинскую и саксонскую демократии, наконец-то увидели возможность стать элитой, призванной управлять судьбами Перу. Франсиско Гарсиа Кальдерон был назначен послом во Францию, а Хосе де ла Рива-Агуэро – мэром Лимы. Тем временем АПРА Айя де ла Торре стал политической партией и окончательно порвал с левыми сторонниками недавно скончавшегося Хосе Карлоса Мариатеги. «Ни с фашизмом, ни с коммунизмом. Ни с Римом, ни с Москвой. Мы – апристы»[256], – таков был их лозунг, засвидетельствовавший их превращение в националистов. Знамена Мариатеги и интернационализма подхватил Эудосио Равинес, который сделал из Перуанской социалистической партии партию коммунистическую, связанную с Москвой и все более отдаляющуюся от АПРА.

Санчес Серро, конечно, ненавидел коммунистов, но боролся он не с ними, а с АПРА. В одной из своих речей во время кампании 1931 года он так сформулировал дилемму, перед которой оказались перуанцы: «Это борьба между революционным духом, который вдохновляется патриотизмом, и духом разобщенности, ненавидящим Отечество, презирающим его священный гимн и пренебрегающий флагом, который служил саваном нашим героям»