Дебора Аранго тоже отомстила консервативному патриарху, посвятив ему в 1953 году одну из своих самых язвительных картин – «Уход Лауреано, или 13 июня» (“13 de junio”), изображающую момент, когда превратившийся в жабу и все еще не выздоровевший лидер был изгнан Рохасом Пинильей. Лауреано изображен на носилках, которые несут четыре петуха. Впереди, указывая дорогу, идет Смерть; позади – новый диктатор, прикладом винтовки сметающий жаб на его пути. Трудно придумать более мрачный фон: в одном углу священники, в другом – солдаты, кортеж сопровождают пушки; все в полумраке, а на заднем плане, на горизонте, к которому ведет Смерть, чувствуется неопределенный гул. То было еще одно следствие убийства Гайтана. Аранго перестала писать обнаженную натуру и обычные сюжеты, ее полотна стали приобретать историческую серьезность и политическую плотность. Она написала резню на банановых плантациях в 1928 году, безумие толпы во время Боготасо; женщин, пострадавших от партизанской войны; демонстрантов во время забастовок, развенчание патриотических символов. Художница, обнаженные натуры которой не имели никаких трансгрессивных намерений, теперь хотела отдавить все мозоли сразу. Плотные, мрачные, болезненные, эти картины увековечивали дурную атмосферу воюющей Колумбии, уничтоженной из-за политической нетерпимости и мрачного авторитета политиков, превратившихся в волков и амфибий.

Культурные войны 1930–1940-х годов не помешали созданию странных союзов в области поэзии. Хорхе Рохас опубликовал серию «Тетрадей камня и неба», вокруг которой образовалась группа пьедрасьелистов[271]. Несмотря на разнородность, ее объединяли общие проблемы. Эдуардо Карранса и Херардо Валенсия были выходцами из Национального правого действия Альсате Авенданьо (и из драк с коммунистами). Дарио Сампер, напротив, был связан с противоположным, народным, вариантом национализма – «Бачуэ». К ним присоединялись сам Рохас, имевший либеральные корни; Карлос Мартин, будущий ректор школы, в которой учился Гарсиа Маркес; Артуро Камачо Рамирес и Томас Варгас Осорио. Хотя у них не было манифеста, который определял бы общие политические цели или общую эстетику, в них чувствовался интерес к национальному и американскому, что привело к окончательному разрыву с греко-латинским наследием Гильермо Валенсии. Больше никаких фризов, мраморов и экзотических референций. Пьедрасьелисты стремились создать поэзию, связанную с местными мотивами, начиная с колумбийского пейзажа, как это видно в «Жилище на юге» попутчика пьедрасьелизма Аурелио Артуро. Именно поэтому в нем могли сосуществовать и такие экзальтированные правые, как Эдуардо Карранса, и такие левые, как Дарио Сампер. Их объединяла тяга к патриотическим ориентирам, пусть даже первый был признанным латиноамериканцем, защитником того, что он называл «колумбийским стилем», – того способа существования, который сложился под давлением Гонсало Хименеса де Кесады, «основателя нашей национальности», и авторитария Боливара, разработавшего боливийскую Конституцию; а второй превозносил национализм из другой крайности, предпочитал темперамент тропических пейзажей и оригинальную материю, не переработанную Испанией. Увлечение американизмом в конечном счете не имело политической привязки, и тот, кто входил в него справа, мог выйти слева. Карранса начал с написания стихов в духе патриотического правого американизма («Америка лирического праха, / любви и боли медный блеск, / рукой Освободителя объята, / глядящего на нас с небес. / Воспой, Америка едина, / восстань и голосом одним / спой громкий, звонкий гимн, / подобный сиянью копий боевых»)[272], затем присоединился к антиимпериалистической проповеди Рубена Дарио и наконец с энтузиазмом воспринял революционные подвиги Че Гевары. Удивляться здесь нечему: все это были части одного и того же явления.

Чакская война и националистические химеры боливийцев и парагвайцев

23 июля 1932 года правительство Парагвая мобилизовало всех пригодных к военной службе граждан. Их было не так много. Мужское население страны было практически уничтожено в 1864–1870 годы, во время войны Тройственного альянса, когда Парагвай сражался против Аргентины, Бразилии и Уругвая. Окончательно истощила людские резервы долгая череда революций 1908, 1911 и 1922 годов. И когда правительство Хосе Патрисио Гуггьари уже не могло сдерживать внутренние протесты (один из них закончился массовой бойней) из-за присутствия боливийской армии в регионе Чако, на войну в соседнюю страну пришлось отправлять даже подростков. Один из тех пятнадцатилетних парней, Аугусто Роа Бастос, сохранил в памяти этот опыт и обрел достаточный литературный талант, чтобы рассказать о нем двадцать пять лет спустя. Роман «Сын человеческий» дает нам представление о том, как это было: боливийцы и парагвайцы убивали друг друга за кусок пустыни, тысячи и тысячи мужчин страдали от самой ужасной смерти – белой, той, что забивает пылью внутренности и иссушает организм, той, что превращает самого закаленного солдата в зомби, сходящего с ума от капли воды. И все ради пары миражей: водного пути в Атлантику и, возможно, нефтяных месторождений. А еще из-за неопределенности границ на так и не завершенном континенте и, прежде всего, из-за национализма, уязвленной чести двух стран, которые систематически терпели поражения во всех войнах, в которых участвовали. Три года войны оставили их разрушенными, обнищавшими, побитыми. В большей степени это коснулось Боливии, которая была вынуждена отступить, потерпев поражение, но также и Парагвая, который тоже оказался в руинах. Обе страны, пережив тяжелую травму, с 1935 года начали процесс осмысления истории и поиска ошибок, из-за которых они оказались в таком плачевном состоянии.

Этот процесс начался в парагвайских тюрьмах. После окончания войны, до подписания международных договоров, многие боливийские офицеры все еще оставались на вражеской территории в качестве пленных. Брошенные на произвол судьбы, чувствовавшие, что политическая элита их оставила, с каждым днем они испытывали все больше разочарования, пока не пришли к национализму еще более радикальному, чем в 1932 году: к непреклонному желанию возродить Боливию и осудить традиционную элиту, втянувшую их в эту абсурдную войну. В этих смрадных тюрьмах они стали приносить клятвы. Объединившись в тайные общества «Смысл отечества» и «Маршал Сан-Мартин», они собрались свести счеты со старой политической системой, которая привела к поражению. Неудивительно, что то же самое происходило и в Парагвае: простым гражданам и, что более важно, воевавшим солдатам необходимо было разобраться в причинах катастрофы и найти виновных. Проанализировав ближайшее прошлое, они пришли к тому же выводу: вина лежит на элите, правившей страной на протяжении последних шестидесяти пяти лет, с окончания войны Тройственного альянса. Одновременно боливийцы утешали себя тем, что Чакская война была не просто поражением, а подтверждением того, что Боливия десятилетиями находилась в руках предателей. В 1884 году, после поражения в Тихоокеанской войне, элита пожертвовала выходом к морю, более чем 150 000 квадратных километров на Тихоокеанском побережье, которые теперь принадлежали Чили. А в 1903 году, как будто этого было мало, она уступила угрожавшей ей Бразилии территорию Акри. Потеря Чако была лишь еще одним звеном в этой цепи уступок, подтверждавшей, что за последние пятьдесят лет власти под знаменем либеральных идей и позитивизма олигархия так и не выковала важнейшего элемента страны, ее сути, ее жизненной