Она хмыкнула, открыла передо мной кухню и поставила на стол чугунок с кашей. Я заметила, что каша сварена на молоке, а не на воде, и что соли в ней ровно столько, чтобы ребенок ел без слез. Значит, здесь помнят, как кормить своих.

— Мне нужен ключ от кладовой, — сказала я.

Дора подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то среднее между уважением и настороженностью.

— Ключ у хозяина. Так заведено.

— Заведено для гостей. Я пришла не гостить.

— Ты пришла нянчить волчат альфы, — она отвернулась к печи. — Это и есть гость, только длинный.

Я промолчала, потому что спорить с экономкой в первый день — значит проиграть кухню на всю зиму. Я доела кашу, вымыла за собой миску и вышла. У крыльца пахло мокрым деревом и чужим конским потом. Марек стоял у коновязи, без шапки, с заледеневшими волосами, и я впервые увидела, как выглядит мужчина, который не спал двое суток: не злой, а усталый до костей.

— Мне нужен ключ от кладовой, — повторила я.

Он обернулся, и я заметила, как его взгляд упал на мои руки, потом на мешочек на поясе, потом на карман, где лежал школьный ключ. Я не отвела руку.

— Зачем? — спросил он коротко.

— Затем, что я буду кормить твоих детей и варить им сон-отвар. Без ключа от кладовой я буду просить у тебя сушеные травы каждый вечер, а ты будешь злиться, и дети будут слышать, как ты злишься. Мне проще иметь свой ключ.

Он молча смотрел на меня, и я видела, как у него дрогнул мускул на челюсти. Ему не нравилось, что чужая женщина диктует ему порядок на его кухне. Ему нравилось еще меньше, что она права.

— Ключ даст Дора, — сказал он наконец. — Утром. И если дети хоть раз заплачут от твоей стряпни, ключ вернется ко мне.

— Условия принимаю, — ответила я. — Только плач у волчат бывает не от каши.

Он ничего не сказал, развернул коня и ушел к воротам. Я стояла на крыльце, смотрела ему в спину и думала о том, что он впервые не приказал мне молчать. Это было маленькое чудо, и я его запомнила.

В кладовой я перебрала сушеные травы, нашла связку пустырника на верхней полке, перевязанную красной ниткой, и узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».

Сердце у меня стучало глухо, как будто я подсмотрела чужую молитву. Это была прежняя хозяйка, та, что пропала. Она была травницей, как и я, и тоже слышала чужой запах у ворот. Это меняло в доме все. Я перевязала связку, положила записку обратно и пошла к лечебной. У двери пахло сушеной мятой и застарелой тревогой. Дверь была не заперта.

Я сняла с полки склянку пустырника, достала из мешочка свой, свежий, привезенный из лесной школы, и разложила оба на столе рядом. Запах был почти один и тот же, и от этого стало еще тяжелее. Две женщины в одном доме, обе слышат то, что мужчины слышать отказываются.

За окном лечебной послышались шаги, тяжелые, знакомые. Марек вернулся, и я слышала, как он остановился у двери, не входя.

— Утром я приду смотреть, что ты сварила, — сказал он глухо, не глядя на меня.

Я нашла на полке второй связки пустырника, на этот раз без ленты, и в ней застрял волос светлый, детский, с запахом страха. Приложила к запястью, и кожа отозвалась холодком. Значит, этой травой здесь поили не мать, а младшего волчонка, и не от сна, а от того, что ночью приходит к нему в окно. Я не стала кричать, не побежала наверх. Сначала надо понять, кто здесь хозяйка лечебной.

Я сняла с гвоздя фонарь, зажгла от печи и пошла вдоль стены. На третьей полке стояли склянки с подписанными руками прежней хозяйки: «от страха», «от воя», «чтобы не снилось». Почерк ровный, торопливый, без подписи. На четвертой лежала тетрадь в кожаном переплете, запертая на медный крючок. Ключ висел на гвоздике рядом, тонкий, женский. Я открыла, перелистнула с конца. Последняя запись от осени: «Третью ночь подряд у ворот чужой альфийский след. Марек говорит, что это гон. Я знаю гон. Это не гон. Завтра уведу детей в лесную школу». И подпись: «М. С.». Не Марек Север. Инициалы мягкие, с хвостиком у буквы «М». Марта. Мирра. Мария.

Я закрыла тетрадь, повесила ключ на место. Свеча оплыла мне на пальцы, я даже не повела бровью. Вот цена, которую мне никто не озвучивал вслух. Прежняя хозяйка собиралась увести детей в мою школу, а потом исчезла. Школу закрыли по слуху о связи с чужим оборотнем. Слух пришел через месяц после ее исчезновения. Соседка по рынку, Северина Полк, обронила мне его в спину именно с этой интонацией: «Уж не в твоей ли школе она и нашла приют». Тогда я отмахнулась. Теперь не отмахнусь.

Я положила тетрадь обратно, придавила склянкой и села на лавку. Если связь есть, то совет закрыл мою школу не за чужой запах, а за чужое тело в моих стенах. И стая это знала. И Марек это знал. И меня позвали сюда не нянчить, а сторожить след, который заметает собственная стая.

На лестнице послышались шаги, осторожные, маленькие. Скрипнула дверь, и в щель заглянула Мира, девять лет, в длинной рубашке, с волосами, перехваченными обрывком тесьмы. В руке у нее был уголек.

— Ты варишь отвар? — спросила она шепотом.

— Варю, — ответила я. — Только не от страха, а от бессонницы. Хочешь помочь?

Она вошла, не глядя на меня, села на пол у печи и начала рисовать на стене углем. Волк с человечьими руками. Я подсела рядом, не дыша ей в затылок. Она провела рукой по силуэту, и тень на стене шевельнулась, как живая. Не как в страшной сказке, как уставшая собака.

Я положила руку ей на спину, легонько, через ткань. Она не дернулась. Впервые за вечер мне стало тепло.

Утром Марек получит от меня не кашу. Он получит вопрос, почему в его кладовой лежит тетрадь женщины, которая собиралась увести детей в школу, которую сожгли по