На кровати, в углу, под одеялом, кто-то шевельнулся. Потом из-под одеяла показалась рука — маленькая, с черным ногтем, — и потянулась к моему карандашу. Я не стала смотреть. Я подвинула карандаш ближе к кровати, на расстояние ладони, и продолжила перебирать мешочки.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я почувствовала, как в комнату вошло что-то тяжелое, мужское, и запах железа стал гуще. Шаги были короткие, злые.

— Кто разрешил, — начал голос у меня над головой.

Я подняла глаза. Марек Север стоял надо мной, и я впервые увидела его так близко, что могла пересчитать шрамы на скуле. У него было лицо человека, который не спал третью ночь и знает, что виноват в этом сам.

— Я, — сказала я. — Я разрешила себе сесть на пол. Если вы хотите меня выставить — выставите. Но сначала понюхайте, чем здесь пахнет. Это не ребенок. Это дом.

Он не ответил. Я видела, как у него дрогнула челюсть и как он опустил взгляд на мою руку, которая все еще лежала на саквояже, и как на секунду его поле качнулось в мою сторону, как пробует. Я не отодвинулась.

— Я буду спать здесь, на полу, — сказала я. — До утра. Утром поговорим. Если к утру ребенок не сорвется в зверя, вы позволите мне сварить ему сон-траву. Если сорвется — я уйду, и вы больше меня не увидите.

Он молчал. Потом развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, и это было хуже любого крика. Я осталась сидеть на полу. На кровати, в углу, маленькая рука с черным ногтем нашла мой карандаш и сжала его так, что я услышала, как хрустнуло дерево.

Я не обернулась. Я достала из саквояжа сухой пустырник и положила веточку на пол рядом с карандашом.

— Запах поможет, — сказала я. — Сначала понюхай. Потом рисуй. Я никуда не уйду.

За стеной кто-то ходил по коридору — тяжело, мужскими шагами, — и я слышала, как на каждый второй шаг он останавливался у нашей двери и не входил. Нас считают в этом доме по голосам. Меня уже посчитали.

К полуночи я перестала считать шаги в коридоре и начала считать вдохи. Мне нужно было уснуть самой, чтобы ребенок поверил, что здесь можно спать. Пустырник я разложила веточками по краю одеяла, не рвала, чтобы запах стоял ровный, без спиртовой резкости. Мне всегда лучше думалось от запаха, чем от тишины.

Лучик заснул в два. Не потому что я его усыпила — потому что я не дернулась, когда он сел рядом. Я почувствовала, как маленькое тело привалилось к моему боку, горячее, пахнущее шерстью и сладковатым детским потом, и я не обняла его. Просто подвинула локоть, чтобы ему было удобно опереться. Через десять минут он отвалился и уполз обратно на кровать, свернулся в клубок, и дыхание стало ровным. Я просидела до рассвета, перебирая мешочки, и ни разу не встала.

Утром меня нашла Мира. Она не вошла, она стояла за дверью, пока я не открыла сама. Старшая волчица, девять лет, и у нее были глаза человека, который давно перестал плакать и научился считать.

— Ты осталась, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я обещала.

— Обещают все. Она тоже обещала.

Я не стала спрашивать кто. Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и показала ей чистые руки.

— Я не буду к вам лезть в голову. Я буду учить вас рисовать. Сначала страх, потом — что снится, потом — что хочется. Если нарисуете плохо — это тоже считается.

Мира посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке, потом кивнула и ушла. Через минуту она вернулась с двумя кусками угля и молча положила передо мной.

Внизу уже гремела кухня. Я спустилась, потому что мне нужна была сон-трава, а сон-трава требует горячей воды и тишины, и обе вещи в этом доме были только на кухне. Дора варила кашу, не оборачиваясь.

— У тебя руки ледяные, — сказала она. — Сядь к печке.

Я села. Я не стала помогать, потому что не знала, где у них соль, а спрашивать в чужом доме, где соль, — значит врать, что ты здесь дольше, чем есть.

Дверь в кухню открылась без стука. Марек Север вошел, и кухня сразу стала меньше. Он был в той же рубашке, что ночью, и под глазами у него лежали тени, которых я не видела при свечах. Он посмотрел на меня, потом на печку, потом на свои руки.

— Он спал, — сказал он. Это тоже был не вопрос.

— Он спал. Я сидела на полу. Пустырник, не сон-трава. Я обещала не лезть в голову.

— Я слышал.

Он прошел мимо меня к окну и остановился так близко, что я почувствовала, как пахнет его рубашка — железом, холодной водой, и под этим чем-то кислым, как у человека, который всю ночь сдерживал зверя и проиграл. Я не отодвинулась.

— Я подпишу ваш контракт, — сказала я. — Только сначала одно условие. Я буду учить их рисовать. Не воспитывать, не лечить, не делать из них маленьких северов. Рисовать. Вы не будете забирать у них то, что они нарисуют. Если нарисуют зло — мы разберем вместе. Если нарисуют вас — повесим на стену. Если нарисуют меня — я оставлю себе.

Он молчал. Я видела, как у него двигаются желваки и как он не смотрит на меня, а смотрит на свои руки, будто проверяет, не осталось ли там чего-то с ночи.

— Подпишу, — сказал он наконец.

Я кивнула. Каша на плите булькала, и мне нужно было встать и помешать, но я не встала. Я ждала, пока он уйдет, потому что это была его кухня, а я здесь пока гостья, и гостям не положено дышать с хозяином в одну сторону. Он ушел. Дора молча подвинула мне ложку.

После каши я вернулась в детскую. Мира уже сидела на полу, и перед ней на стене был силуэт — длинная тень с арбалетом, нарисованная так, что тень казалась длиннее руки. Рядом Лучик корявыми линиями выводил волка с человечьими ладонями. Я не стала их хвалить. Я села рядом, положила перед ними чистый лист угля и сказала:

Уголь зашипел по штукатурке, и я услышала, как под слоем старой побелки что-то отозвалось. Не звук, а движение, будто стена вздохнула под детской рукой. Я положила свою