слуху, который кто-то пустил за месяц до ее исчезновения. И я буду ждать, что он ответит. Впервые за долгое время мне было ради чего дожидаться утра.

— Приходи, — ответила я. — Только стой тихо, у меня на плите сон-отвар.

Он ушел. Я слышала, как скрипнула дверь детской наверху, как кто-то тонко всхлипнул и затих. Я не побежала наверх. Это была его дверь и его дети, и пока он не позовет, я не войду. Я подбросила в печь полено, накрыла отвар крышкой и села у окна, дожидаясь утра.

В мешочке на поясе у меня лежали два ключа: один от того, что у меня отняли, другой от того, что мне дали. Утром я встану, сварю кашу, сварю сон-отвар и буду ждать, когда он придет смотреть. А пока в доме тихо, и где-то наверху, за теплой дверью детской, двое волчат дышат часто и тонко. Я их слышу. Я их уже слышу.

Глава 3 Разговор после совета

Ключ от школьной двери я положила на кухонную доску у крынки с водой и сама от него отвернулась. Пальцы пахли железом и чужим домом, чужим снегом, чужой кухней — я работала на чужой кухне и должна была к этому привыкнуть. На доске рядом с моим ключом лежал второй, поменьше, без бирки. Дора гремела чугуном, не оборачиваясь, и я знала, что второй ключ мне не дадут. Сегодня не дадут.

— Садись, — сказала Дора, — не стой над душой.

Я села. В кухне пахло хлебом и дымом, и я впервые за двое суток поняла, что хочу есть. Желудок свело так, что я стиснула зубы. Есть из чужого котла — это тоже долг, который потом припомнят. Не поесть — это слабость, которую тоже припомнят. Я выбрала первое.

— Книга, — сказала Дора, кивнув на стол у стены. — Сядь, считай. Хозяин велел показать.

Книга дома лежала на столе, толстая, в кожаной обложке, с медными застежками. Я открыла ее не сразу — сперва вымыла руки в лохани, вытерла о полотенце, которое мне бросила Дора, и только потом взялась за обложку. Страницы были плотные, серые, с водяными знаками. Записи шли ровным почерком прежней хозяйки: кому, сколько, за что.

Строка первая. Молоко, мука, соль. Строка вторая. Лен для детских рубашек. Строка третья. Полотно на пеленки. Под каждой строкой — подпись: «М. С.», и буква М с мягким хвостиком, который я уже видела в тетради. Четвертая строка. Свечи, деготь, уголь для камелька. Пятая. Кинза, мята, пустырник для детского сна. Шестая. Краска для пола в детской.

Я вела пальцем по записям и не видела ни одной цены. Только перечень, дата, подпись.

— Дора, — спросила я, — здесь нет платы.

— Нет, — сказала Дора, не оборачиваясь. — Здесь нет.

— Имя?

— Хозяин. Марек Север.

Я услышала имя и не вздрогнула. Альфа Севера, вдовец, отец двоих волчат, хозяин дома, в котором не спят по ночам. Старый Север, мой учитель, послал меня сюда нянькой. Платы не будет — будет право жить в сторожке при усадьбе и кормиться с кухни. Я поняла это, как понимают цену чужой милости: не деньгами, так терпением.

— Спасибо, — сказала я и закрыла книгу. — Мне хватит.

— Постой, — сказала Дора. — Хозяин велел показать запись о найме.

Я снова открыла. Последняя страница, после всех хлебных и льняных строк, была пуста, кроме одного абзаца, написанного другой рукой — крупной, прямой, с нажимом. Буквы легли в строки, как кости.

«Няня. Зима. Сторожка. Кухня. Дети — со мной. Жена — когда привезу».

И подпись. И дата. И пустая строка для моего имени.

— Расписывайся, — сказала Дора. — Или не расписывайся. Он велел показать.

Я смотрела на пустую строку и думала о школе, ключ от которой остался лежать на доске подле крынки. Моя школа была закрыта советом за слух о связи с южным оборотнем, и ключ от нее лежал здесь, рядом с ключом от чужой кухни, который мне не давали. Если я распишусь — я войду в чужой дом чужим человеком, без платы, без руны, без имени его пары. Если не распишусь — уйду обратно в избу старого Севера, и стая решит, что я выбираю позор, а не работу.

— Ключ, — сказала я. — От сторожки.

Дора положила на стол маленький железный ключ без бирки.

— Бери. Кормиться с кухни. Спать отдельно. К детям не входить без зова. Через две недели приедет одобренная стаей невеста, и ты уступишь ей детскую. Поняла?

— Поняла.

— Расписываешься?

Я взяла перо. Чернила пахли железом и старой дубовой корой. Я не написала «няня». Я написала: «Травница при детях. Зима. Без платы. Без титула». И поставила подпись: «Т. Ровен». И положила перо на блюдце.

Дора посмотрела на запись, и я видела, как у нее дрогнули губы — не то усмешка, не то удивление.

— Хозяин будет сердиться, — сказала она.

— Хозяин увидит, что я не его жена и не его должница. Я работаю. Зимой. Уйду, когда попросят.

— Тебя не попросят. Тебя сменят.

Я спрятала ключ от сторожки в карман. Ключ от школы остался лежать на доске у крынки, и я знала, что вернусь за ним.

— Пусть, — сказала я. — Сменят — значит, я выжила эту зиму.

Я встала из-за стола и пошла к двери в лечебную. Ступени скрипнули под моими ногами, и я подумала: вот моя площадка. Лечебная, кладовая, кухня, детская за теплой дверью, сторожка под крышей. Мне дали не дом и не семью. Мне дали зиму, и зиму я умела держать в руках.

Лечебная пахла так, будто здесь кто-то умер не до конца. Сухие травы, пыльный камень, остатки чужого дыхания в подушке на лавке. Я прошлась вдоль стеллажей, пересчитала склянки на полках. Двенадцать. Семь пустые. Три с чем-то подсохшим, слежавшимся в камень. Две с пустырником и мятой, и тех трав, которые я знала по избе старого Севера. На нижней полке, за банкой с засохшим зверобоем, лежала связка пустырника, перевязанная красной ниткой. Нитка была та самая, детская, мягкая, какой перевязывают косы. Я развязала узел, поднесла к лицу. Запах сухой, летний, теплый. Из связки выпал светлый детский волос и лег на мою ладонь, тонкий, как паутина.

Я положила волос обратно, затянула узел. Связку сушила та, чья подпись стоит в книге дома. Та, что писала «М. С.» с мягким хвостиком у М. Та, что ушла в лес и не вернулась.

Достала из кармана свой саквояж, разложила на лавке. Ножницы, моток ниток, чистая тряпица, спирт