что ты не хотел услышать. Твоя жена слышала чужой запах раньше тебя. Она была травницей, как и я. Она ушла, потому что ей не поверили. А теперь в доме молчат двое волчат, и я не хочу повторять за ней.

Он отпустил доску, поднял записку, сложил, спрятал в карман у сердца.

— У тебя есть сутки, — сказал он. — Докажи, что ты не слышишь чужой запах потому, что сама его привела.

Я кивнула.

— Сутки мне хватит. Я переберу травы в лечебной, высушу свежий пустырник для младшего и сварю сон-отвар по рецепту твоей жены. Если я вру, ты меня выгонишь. Если нет, ты впустишь меня в детскую без зова.

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, без обещания.

— Иди, — сказал он. — Утром я приду смотреть, что ты сварила.

Я взяла со стола разделочную доску, кивнула и вышла. На крыльце я остановилась, достала из кармана мешочек с двумя ключами и переложила школьный ключ в правый карман, а ключ от сторожки в левый. Пусть лежат отдельно. Один от того, что у меня отняли, другой от того, что мне дали.

Утром я встану, сварю кашу, переберу травы и буду ждать, когда он придет смотреть. А пока в доме тихо, и где-то наверху, за теплой дверью детской, двое волчат дышат часто и тонко. Я их слышу. Я их уже слышу.

Я проснулась от запаха холодной золы и чужого дыхания за стеной. Сторожка стояла тесная, низкая, с одним окном на север, через которое тянуло сыростью. Печь едва теплилась. Я подбросила щепок, чтобы в доме перестало пахнуть покинутостью, и прислушалась к шагам за стеной. Тяжелые, знакомые, мужские. Я не стала гадать, кто это ходит в чужом дворе в такую рань. В моей работе лишние шаги означают одно: либо зовут, либо уводят.

На стуле висело пальто с двумя ключами в кармане. Я переложила их в мешочек на поясе, затянула шнурок и вышла во двор. Снег под ногами уже подтаял, под ним хрустела ледяная корка, и каждый шаг звучал как предупреждение. Я шла вдоль стены усадьбы, считая двери: кухня, кладовая с замком, чулан без ручки, лечебная с тяжелой щеколдой.

Лечебная пахла сушеной мятой и застарелой тревогой. Дверь была не заперта, и это меня остановило. Внутри на полке вдоль стены стояли склянки с подписями от руки, чернила на этикетках выцвели, но читались. Пустырник, мята, зверобой, кора дуба, что-то успокоительное для детского сна. На верхней полке лежала засушенная связка, перевязанная красной ниткой, и от нее пахло чужой любовью. Я узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу.

Я сняла связку, поднесла к свету. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».

Сердце у меня стучало глухо, как будто я подсмотрела чужую молитву. Это была прежняя хозяйка, та, что пропала. Она была травницей, как и я, и тоже слышала чужой запах у ворот. Это меняло в доме все. Я положила записку обратно, перевязала связку, поставила на место и вышла.

У крыльца стоял Марек без шапки, с заледеневшими волосами. Рядом конь, мокрый от пота, с чужой пеной на губах.

— Ты кто? — спросил он низко.

— Таис Ровен. Мне дали сторожку. Я пришла глянуть, где у вас лечебная.

— Лечебная закрыта. К детям не входить без зова.

— Я не к детям. Я к травам. Там на верхней полке лежит пустырник, связанный чужой рукой. Я хочу знать, кто его сушил.

Он чуть прищурился.

— Жена.

Я кивнула.

— Зайди в дом. Не стой во дворе с чужой запиской.

Я вошла. В сенях пахло сырой сосной и его тревогой. Мы стояли по разные стороны стола, на котором лежала разделочная доска и нож с деревянной ручкой.

— Покажи.

— Она не погибла. Она ушла. Она оставила тебе и детям травы и записку. Она знала, что кто-то ходит к воротам, и не захотела ждать, когда этот кто-то войдет.

Он поднял на меня глаза.

— Ты обвиняешь мою жену.

— Я не обвиняю. Я говорю тебе то, что ты не хотел услышать. Твоя жена слышала чужой запах раньше тебя. Она ушла, потому что ей не поверили. А теперь в доме молчат двое волчат, и я не хочу повторять за ней.

Он отпустил доску, поднял записку, сложил, спрятал в карман у сердца.

— У тебя есть сутки. Докажи, что ты не слышишь чужой запах потому, что сама его привела.

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, без обещания.

— Иди. Утром я приду смотреть, что ты сварила.

Я взяла со стола разделочную доску, кивнула и вышла. На крыльце остановилась, достала из кармана мешочек с двумя ключами и переложила школьный ключ в правый карман, а ключ от сторожки в левый. Пусть лежат отдельно. Один от того, что у меня отняли, другой от того, что мне дали. Утром я встану, сварю кашу, переберу травы и буду ждать, когда он придет смотреть. А пока в доме тихо, и где-то наверху, за теплой дверью детской, двое волчат дышат часто и тонко. Я их слышу. Я их уже слышу.

Я переступила порог сторожки с чужим ключом в ладони и первым делом подбросила в печь сухой прут. Огонь занялся с третьей спички, и комната наконец перестала пахнуть чужим сном. На столе лежал кусок хлеба, соль в берестяной коробке и записка без подписи: «Еда в кладовой. Ключ у поварихи. Дети не выходят. Альфа на обходе».

Я развернула записку, прочитала еще раз, сложила и спрятала в карман. Бумага — это не улика, это порядок, и его в этом доме явно не хватало. Я накинула пальто, сунула ключ от сторожки в правый карман, а школьный, который у меня так и не отобрали по-настоящему, переложила в левый. Пусть лежат отдельно. Один от того, что у меня отняли, другой от того, что мне дали.

У кухни стояла Дора, повариха, коренастая, с красными от жара руками и взглядом, который я знала по деревенским учительницам: сначала оценят, потом накормят, потом решат, стоит ли пускать дальше порога. Она увидела меня, вытерла руки о передник и кивнула на дверь.

— Новая? — спросила она негромко.

— Временная, — ответила я. — До конца зимы или