в склянке с притертой пробкой. Еще мазь на топленом масле, которую я варила в школе от детских ссадин. Еще веточка сухого пустырника, та самая, что дал мне старый Север. Я разложила все и поняла, что у меня больше инструмента, чем трав. Школа умела делать многое из ничего. Здесь мне снова придется делать многое из почти ничего.

Скрипнула дверь. Я не обернулась, потому что шаг был тяжелый, мужской, с волчьим придыхом.

— Я слышала, что ты умеешь считать, — сказал Марек Север. Голос у него был низкий, с той хрипотцой, которая появляется от недосыпа. — И что ты считаешь чужие книги.

— Я считаю чужие лекарства, — сказала я, не оборачиваясь. — Связка пустырника. Две склянки мяты. Семь пустых банок. Это не книга дома, это долг, который мне придется отдавать травой.

— Тебе никто не предлагал отдавать.

— Мне предлагали кормиться с кухни, — сказала я. — Я не ем траву. Я ее сушу.

Он подошел к стеллажу, остановился у связки пустырника. Я видела его руку в отражении в медной крышке склянки. Большая, с въевшимся запахом псины и овчины, с трещиной на костяшке указательного пальца.

— Эту связку сушила моя жена, — сказал он.

Я наконец обернулась. Он стоял ко мне вполоборота, без шапки, с заледеневшими на висках волосами, и смотрел на связку так, будто она могла его укусить.

— Я знаю, — сказала я. — Здесь ее почерк. Мягкий хвостик у М.

Он не ответил. Я взяла с лавки чистую тряпицу и протянула ему вместе со связкой.

— Отдай, — сказала я. — Это ваше. Я свою веточку привезла.

Он взял тряпицу. Не взял связку. Посмотрел на меня, и я впервые увидела, как у альфы дрогнула скула.

— Оставь себе, — сказал он тихо. — У нас в доме этим травам места нет.

— Это детский пустырник. Снотворный. Детям он нужен.

Он не двинулся. Я не двинулась. Связка осталась у меня на ладони.

— Тогда суши для них, — сказал он. — И не ходи в детскую без зова.

Я положила связку обратно на полку. Она легла рядом с моей веточкой от старого Севера, красная нитка к красной нитке, будто две руки нашли друг друга через мой саквояж.

— Хорошо, — сказала я.

Он шагнул к двери, и я подумала, что он уйдет. Но он остановился. Повернул голову.

— Ты умеешь молчать?

— Я умею молчать и не молчать, — сказала я. — Выбирай.

Он усмехнулся. Одним уголком рта, не глазами. Это была его первая усмешка в мою сторону, и от нее стало ясно, что он не злой. Он устал. Он не спал, судя по мешкам под глазами, двое суток.

— Через две недели, — сказал он, — в дом приедет одобренная стаей невеста. Детская будет ее.

— Я слышала, — сказала я.

— Если ты ей не подойдешь, она попросит тебя уйти.

— Если она мне не подойдет, я уйду сама, — сказала я.

Он кивнул. Я ждала, что он уйдет. Он не ушел. Стоял, и я видела, как он смотрит на мою связку, на мою веточку, на красные нитки рядом.

— Эта женщина, — сказал он. — Которая будет здесь через две недели. Ты будешь с ней говорить?

— Я буду с ней говорить о детях, — сказала я. — О травах, о сне, о том, что они едят. Больше ни о чем.

Он кивнул еще раз. Повернулся. У двери остановился снова.

— В кладовой заперта тетрадь, — сказал он не оборачиваясь. — Моя жена писала там о травах. Я не читал. Если хочешь — ключ будет у Доры утром.

Я промолчала. Он вышел, дверь за ним закрылась, и я осталась одна со связкой, с веточкой, с пустыми банками и почти пустым саквояжем. Я сняла куртку, повесила на гвоздь, закатала рукава. Сегодня я сортирую травы. Завтра я варю сон-отвар. Послезавтра я иду в детскую, если меня позовут.

Я развязала свою веточку, понюхала. Пустырник пах летом, сухой травой и чужим домом, в котором мне предстоит перезимовать.

Если перезимую.

Если меня не сменят раньше, чем я вдохну в этот дом голос, который дети услышат.

Я развязала узел на своей веточке, раскрошила сухой пустырник в чистую тряпицу и ссыпала в глиняную миску. Запах пошел густой, медвяный, с той летней сухостью, которая всегда напоминает мне мать. Не мою мать, мать моих учеников, которая приносила в школу пучки трав и сидела на крыльце, пока мы варили отвар от кашля. Пустырник для сна, зверобой для ран, мята для живота. Я знала эти травы раньше, чем научилась читать.

Я достала из саквояжа ножницы, срезала с пучка старой хозяйки три верхушки, понюхала срез. Связка пахла чище моей, без привкуса дорожной пыли, будто сушили здесь, в этой же комнате, на этой же печке. Я положила срезанные верхушки в свою миску, связала остаток узлом и вернула на полку, на то же место, где лежала. Две красные нитки снова легли рядом, как два сердечка на чужой ладони.

В дверь постучали коротко, сухим стуком, каким стучат люди, привыкшие входить без ответа. Я натянула рукава на запястья, потому что не люблю, когда чужие глаза видят мои руки сразу.

— Открыто, — сказала я.

Вошла Дора. Невысокая, сухая, с лицом, на котором морщины шли так глубоко, что казались нарисованными. Она понюхала воздух у моего плеча, не скрывая этого, и нахмурилась.

— От тебя пахнет чужим домом, — сказала она. — Это пройдет за три дня.

— Я знаю, — сказала я. — Привыкну к вашему.

Она поставила на лавку глиняный кувшин, прикрытый тряпицей, от которого пахло топленым маслом и подгоревшей мукой. Похлебка. Я не ела с утра, и желудок отозвался сразу, против моей воли.

— Хозяин велел передать, — сказала Дора. — Чтобы ты поела, прежде чем сортировать.

— Он велел или ты решила сама?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, умеет ли волк выть.

— Хозяин сказал, чтобы ты ела с кухни. Я варю, ты ешь. Остальное не твое дело.

Я кивнула. Подвинула миску с пустырником к стене, сняла тряпицу с кувшина. Похлебка была жидкая, с разваренной крупой и кусочком моркови, явно из остатков. На безрыбье и это ужин. Я достала из-под лавки чистую ложку, зачерпнула. Дора не уходила. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела, как я ем. Это была не забота. Это была проверка.

— Ты чистоплотная? — спросила она.

— Я травница, — сказала я. — Я мою руки перед каждой склянкой и после.

— Дети грязные. Они могут сожрать твои травы.

— У меня нет трав, которые можно жрать. У меня есть травы, которыми можно спать.

Она поджала губы. Я поняла, что ответ