Я зажгла свечу, поднесла к тряпице, нагрела. Тряпица потеплела, и запах стал гуще. Я положила ее под дверь детской, тихо, без стука, и вернулась к столу. Сердце у меня стучало ровно, потому что я сделала первый шаг в чужом доме, и шаг этот был маленький, как мышка под половицей.

За дверью кто-то ахнул. Я замерла. Потом раздался тихий шорох, и я поняла, что это Лучик уронил тряпицу и понюхал. Потом он запихнул ее под подушку, потому что я услышала, как скрипнула кровать, и как дыхание стало реже.

Мира не шевелилась. Она умела притворяться спящей лучше любой старшей сестры, и я оценила это про себя, потому что такая сестра в доме нужнее, чем любая мачеха.

Тряпица пахла так сильно, что я сама почувствовала, как у меня тяжелеют веки. Я отодвинула миску с пустырником подальше от свечи и достала из саквояжа чистую ступку. Пальцы у меня были холодные, и я размяла их, прежде чем тронуть пестик. Работать надо было вслепую, по памяти. Рецепт прежней хозяйки я не знала, но рецепт пустырника знала любая травница, которая хоть раз варила сон-отвар для младших.

Двенадцать цветков. Восемь стеблей. Пятнадцать листьев. Я отсчитывала их в темноте, по шороху, и каждый раз, когда мои пальцы касались сухого стебля, я думала о женщине, которая вязала эту связку. У нее были тонкие пальцы. Об этом говорила толщина нитки, которой она перетянула пучок. Тонкие, знающие. Такими перебирают травы, такими чешут детский затылок, такими держат чужую руку, когда той страшно.

Размолола. Положила в глиняный горшочек, тот, что стоял на нижней полке. Добавила мяту. Мед взяла из берестяного туеска, который стоял наверху, понюхала, отщипнула, лизнула. Мед был старый, темный, пах не цветами, а дымом и чужими сотами. Год назад жена Марека варила из него сон-отвар, и мед этот остался.

Я поставила горшочек в печь, на самый край, где жар был мягкий, и прикрыла заслонку. Пусть томится. Пусть пахнет так, чтобы за стеной перестали скрипеть.

За стеной и правда стало тише. Я прислушалась. Дыхание Лучика сделалось глубже, ровнее, и я поняла, что тряпица сработала раньше отвара. Запах сильнее слов. Запах сильнее приказа. Если бы Марек это понимал, он не стоял бы сейчас у себя в кабинете над пустой тарелкой, а сидел бы вот так, на полу, рядом с сыном, и молчал бы вместе с ним.

Но он не понимал. Он привык командовать. А командовать тем, кто не спит от страха, нельзя. Можно только сидеть рядом.

Я отвернулась от печи, потому что жар полез мне в лицо, и заметила на полу у порога мокрый след. Человеческий сапог, мужской, с подошвой, которая оставляет четкий рисунок. Марек. Он стоял у двери, когда я зажигала свечу. Он слышал, как я кладу тряпицу под дверь детской. И он не вошел. Он постоял, послушал, как я грею пустырник для его сына, и ушел.

Я опустилась на колени перед мокрым следом и провела пальцами по рисунку подошвы. На подошве застрял рыбий хвост. Точнее, тонкая щепка от рыболовной сети. У нас в округе рыбу ловят только в Северном омуте, и сети плетут из крашеного лыка. Щепка была синяя, выцветшая на сгибе.

Я положила щепку на ладонь, понюхала. Пахло рыбьим жиром, чужой водой и тем же южным коричным отзвуком, который я уже слышала на записке. Запах был слабый, но я его узнала. Северина Полк, сплетница и травница из чужой деревни, всегда приносила с собой этот запах, потому что она варила свои мази на рыбьем жире, а жир брала у рыбаков с южного берега.

Значит, у ворот был не просто чужой альфа. У ворот была Северина. Или тот, кто ходил к Северине. Или тот, кого Северина привела.

Я сжала щепку в кулаке и почувствовала, как у меня стукнуло в висках. Если Северина побывала у ворот дома Марека, значит, слух о моей связи с южным оборотнем она пустила не просто так. Она знала, что у ворот пахнет. Она знала, что меня приведут в этот дом. И она ждала, когда меня здесь закроют.

Я встала, подошла к полке, достала из-за связки пустырника чистый глиняный черепок, положила в него щепку, прикрыла тряпицей. Улика. Первая настоящая улика в чужом доме. Я засунула черепок в карман, к записке и тетради прежней хозяйки, и почувствовала, как у меня отяжелел подол. Карман оттягивало, как будто там лежал не кусок щепки, а целый приговор.

За печью тихо зашумел отвар. Я приподняла заслонку, понюхала. Пахло правильно, медово и мятно, и сверху, над травяным духом, уже поднимался тот тонкий дымок, который означает, что сон-отвар готов.

Я сняла горшочек с помоста, поставила на стол, прикрыла чистой тряпицей. Пусть остывает. До утра я его процежу, добавлю каплю чистой воды и понесу в детскую. Если Лучик уснет от запаха тряпицы, он уснет и от ложки отвара. А Мира сделает вид, что не спит, но выпьет, потому что она старшая и ей тоже надо.

Я села на лавку, положила руки на колени и посмотрела на черепок в кармане. Северина Полк обронила мне слух именно с интонацией про школу. Значит, она знала, что школа закроется. Значит, она ждала, что меня выгонят. Значит, она ждала, что я приду сюда, в этот дом, и что меня здесь встретят не хлебом, а обыском.

Я закрыла глаза. За стеной спал Лучик. На столе стыл сон-отвар по рецепту женщины, которая когда-то сушила этот же пустырник и хотела увести этих же детей в мою школу. А у меня в кармане лежала синяя щепка, которая пахла рыбьим жиром и чужой водой.

Утром я покажу эту щепку Мареку. Не сразу. Сначала я дам ему сон-отвар. Сначала я покажу, что его сын спит. А потом я покажу, что у его ворот стояла не просто чужая стая, а та самая женщина, которая обо мне рассказывала.

Я не улыбнулась. У меня не было повода улыбаться. Но я впервые за двое суток почувствовала, что мои руки не зря умеют перебирать травы.

Я села обратно к столу, достала тетрадь прежней хозяйки из кармана, раскрыла на последней странице. Почерк был мягкий, с круглыми буквами, и последняя запись шла прямо от сердца. «Чужой альфийский след у ворот. Третью ночь. Завтра уведу детей в лесную школу. Если спросят, скажу, что к Ровен. Она поймет, она тоже мать.»

Подпись стояла внизу: М.