— Я не дам вам зиму, — сказал он глухо. — Я не могу обещать.

— Я и не прошу зиму, — ответила я. — Я прошу сутки. Шестнадцать часов.

Он посмотрел на мою руку у себя на запястье, сглотнул, плечи опустились. Я убрала руку.

— Идите к сыну, — сказала я. — Идите спать. Утром я вам принесу доказательства и чай. И если вы меня выгоните, я уйду.

Он встал, подошел к лавке, поднял Лучика и прижал к себе. Ребенок во сне обхватил его за шею, у альфы дрогнули губы. У двери он обернулся.

— Я не дам вам зиму, — повторил он. — Но я дам вам утро.

И он вышел. Я слышала, как его шаги затихли на лестнице, как скрипнула дверь детской, как он положил сына на кровать. Я села за стол и допила его остывший отвар. Он был горький, и я заплакала. Не от обиды. От того, что я впервые за эту ночь поверила, что он меня услышал.

В лечебной пахло пустырником. Я открыла тетрадь прежней хозяйки и нашла последнюю страницу, где было написано: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Я перечитала это трижды. Потом закрыла тетрадь и пошла варить новый отвар. У меня было шестнадцать часов.

Я намотала красную нитку от связки на палец, нитка впилась в кожу, под ней пульсировала жилка. Это было напоминание себе, что я здесь не за тем, чтобы меня жалели. Я здесь, чтобы мне поверили.

К утру нужно было три вещи: готовый отвар, чистая повязка для руки Лучика и связка пустырника, перевязанная по-другому. Прежняя хозяйка вязала узел на левом конце, я вяжу на правом. Если Марек посмотрит внимательно, он увидит разницу и поймет, что я не выдаю чужую работу за свою.

Я разложила на столе чистую ткань. На одно полотно положила горсть сухой мяты, на другое — щепотку дубровки, на третье — три узкие полоски чистой бересты. В кармане лежал кусок угля, который я забыла отдать Мире. Сейчас не до угля. Сейчас нужно работать.

Я услышала шаги в сенях. Не Марек. Дора. Я узнала ее по тяжелой поступи и по тому, как она ступала на левую ногу чуть сильнее, чем на правую. Она вошла в лечебную, не постучав. В руках у нее был поднос, на котором стояла чашка и лежал кусок хлеба, намазанный чем-то жирным.

— Поешь, — сказала она. — Ночью не ела.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Я тебе не мать. Я тебе хозяйка.

Она поставила поднос на край стола и посмотрела на четыре куска ткани, на горшок с отваром, на связку пустырника. Понюхала воздух, дрогнули ноздри.

— Пустырник, — сказала она. — Как у нее.

— Да, — сказала я. — Как у нее.

Дора посмотрела на меня и кивнула, села на лавку. Не спросила, зачем я варю отвар, не спросила, откуда у меня связка. Сидела и смотрела, как я работаю. Странное чувство — когда тебя не проверяют, а просто ждут.

На лестнице заскрипело, я услышала голос Миры:

— Дора, он опять не спит.

Дора встала и пошла к двери, но остановилась.

— Если он не уснет до рассвета, — сказала она, не оборачиваясь, — я тебя позову. Не потому что верю. Потому что ты обещала.

— Я обещала, — сказала я.

Она вышла. Я слышала, как она поднимается по лестнице, как скрипит дверь детской, как Мира говорит что-то тихое, как Лучик всхлипывает. Я поставила горшок на огонь и стала ждать, когда отвар закипит. На плите уже стоял котелок с водой для каши, и я сыпанула туда овсяной крупы. Запах пошел густой, домашний. Правильный запах для дома, в котором не спят дети.

Когда каша была готова, я разложила ее по двум мискам. Одну поставила на поднос, вторую оставила на столе. Рядом положила чистую ложку и кусок хлеба. Это был мой завтрак, и я не собиралась есть из чужой посуды. Я ела из своей и пила из своей чашки, и если мне придется уйти, я уйду, не взяв с собой чужого.

Я поднялась в детскую. Дора стояла у двери, под глазами круги, руки сложены на груди, сжаты так, словно она держала что-то невидимое. Мира сидела на кровати брата и гладила его по голове, Лучик лежал, свернувшись, спина ходила от сдерживаемого плача.

— Можно? — спросила я.

Дора кивнула. Я вошла, села на пол рядом с кроватью и положила ладонь на край одеяла. Не на ребенка. На ткань. Лучик не дернулся, но плечи напряглись.

— Лучик, — сказала я тихо. — Можно я просто здесь посижу?

Он не ответил. Мира смотрела на меня: губы сжаты, подбородок дрожит. Я протянула ей руку, она взяла, ладонь холодная. Подержала, через минуту Мира отпустила меня и сказала:

— Он не спит третий день. Я не знаю, что делать.

— Я знаю, — сказала я. — Потому что мне не спится тоже.

Я посидела с ними до рассвета. Не пела, не укачивала, не шептала. Просто сидела и слушала их дыхание. Когда Лучик наконец уснул, у Доры опустились плечи, Мира впервые за ночь перестала сдерживать слезы. Я вышла тихо, чтобы не разбудить. В коридоре пахло холодным деревом и воском. У меня есть утро, и я его не потрачу зря.

В кухне пахло овсяной крупой и холодным деревом. Я стояла у плиты, в руках деревянная ложка, каша была слишком густая, я подлила молока, пар пошел мне в лицо. За стеной кто-то ходил тяжело и неровно. Марек, и он не в себе.

Дверь на кухню открылась. Он вошел без шапки, волосы мокрые от снега, на виске тонкая красная полоска — порезался, когда брился, и не заметил. Под глазами тени, руки сжаты в кулаки, держит себя из последних сил.

— Я пришел за сыном, — сказал он.

— Он спит, — сказала я.

— Я знаю. Я пришел за тобой.

Я поставила ложку, обтерла руки о передник. Он смотрел на мои руки, подбородок дернулся, взгляд отвел.

— Я вчера сказал лишнее, — сказал он.

— Вы сказали правду, — сказала я. — Лишнее было бы, если бы вы соврали.

Он подошел к столу и сел на лавку тяжело, словно у него не было сил стоять. Я налила ему кашу в миску и поставила перед ним. Он не был голоден, но взял ложку, потому что я поставила.

— Ешьте, — сказала я. — И мне будет легче.

Он съел две ложки и отставил миску. Руки дрожали, и он злился на себя за эту дрожь. Я налила