Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Александр Витальиев

Няня для волчат альфы. Я не ваша мама

Глава 1 Письмо на столе

Я перечитала письмо в третий раз, и пальцы у меня все равно подрагивали. Бумага была рыночная, серая, чуть жирная по сгибу. Чернила дешевые, такие, какими подписывают долговые расписки на ярмарке. Почерк незнакомый, ровный, как линейка, и от этого страшнее всего — такой почерк бывает у людей, которые не пишут, а приговаривают. «Доводим до сведения совета лесной школы, что травница Таис Ровен замечена в связях с чужим оборотнем из южного стана. Источник — показания соседки. Дальнейшее пребывание наставницы при детях небезопасно.»

Соседка. У меня в округе пять соседок, и ни одна не пришла бы ко мне ночью, даже если бы увидела чужого волка. Я сложила письмо пополам, потом еще раз, и засунула в карман передника. Руки у меня пахли мелом и сушеной мятой — я только что закончила урок, вытерла доску, пересчитала ученические тетради, и вот, пожалуйста, в кармане у меня лежит моя собственная казнь.

Класс был уже пуст. Дети ушли с последним звонком, деревянные стулья сдвинуты к стенам, на столе осталась моя кружка с остывшим травяным отваром. За окном пахло хвоей и дымом — стая жгла листья на окраине, как всегда по осени. Я села за стол и прижала ладонь к дереву. Стол я сама выстругала четыре года назад, когда открывала школу. Тогда совет дал мне клочок леса и сказал: «Учи, как знаешь». Я и учила. Я учила так, что ко мне везли детей из трех деревень, и каждый раз, когда новый ученик впервые брал в руки уголь и рисовал на стене не страх, а волка с человечьими глазами, я знала — я на своем месте.

Стукнула дверь. Вошла Марта, бывшая наставница, которая когда-то меня сюда рекомендовала. Она была в праздничном платке, и от нее пахло чужими духами — она уже успела побывать на рынке и там наговориться.

— Ты читала? — спросила она, не здороваясь.

— Читала.

— Совет соберется через час. Учитель Демьян передал, что опечатают дверь. Ключ отберут при свидетелях.

Я молчала. У меня во рту стало горько, как будто я надкусила кору осины. Марта переступила с ноги на ногу.

— Я им сказала, что ты не могла, — добавила она тише, — но они уже передают по рынку, что ты уходила ночью в лес. И что тебя видели.

— Кто видел?

— Не знаю. Бабы говорят — «известно кто». Тебе бы лучше сейчас не ходить в совет одной.

— Я пойду.

— Таис…

— Я пойду, Марта. Ключ мой. Школа моя. Я четыре года здесь пахну мелом, а не чужими духами, и я это докажу не словом.

Она поджала губы, развернулась и ушла, а я осталась сидеть за столом. За окном хрустнул снег. Первый снег в этом году, сухой, тяжелый, как чья-то вина.

В совете было пятеро. Старейшина Бронислав Карин сидел во главе, за ним — двое судей из круга, и учитель Демьян, которому передадут моих учеников. Я положила письмо на стол.

— Это подделка, — сказала я. — Почерк ровный, бумага рыночная, а я никогда не выходила к южному стану.

Карин посмотрел на меня так, как будто я была для него не травницей, а погодой, которую он не может ни отменить, ни вынести.

— Показания соседки — это не бумага, Ровен. Это запах в твоем доме. Мы проверяли.

— Кто проверял? Кого пускали в мой дом?

— Доверенных людей, — отрезал Карин. — И совет решил. Школа закрыта. Ключ изымается. Ученики передаются учителю Демьяну.

— При свидетелях, — добавил один из судей.

Один из судей протянул руку. Я посмотрела на его ладонь — сухую, красную от холода, с кольцом стаи. Мой ключ лежал у меня в кармане передника, рядом с тем самым письмом. Я достала его медленно, положила на стол. Латунь звякнула о дерево, и этот звук был таким же маленьким, как и все, что у меня осталось.

— Решение окончательное? — спросила я.

— До особого расследования, — сказал Карин. — Можешь подать голос на ближайшем сходе. Но дети уже распределены.

Я вышла на крыльцо, и снег посыпал мне на волосы, и я не стала его стряхивать. У меня за спиной закрылась дверь моей школы, и впервые в жизни я шла по улице без ключа, без работы и без права войти туда, где пахнет мелом и мятой. Где-то в чужой кухне остывал мой отвар. Где-то у чужих детей в кармане лежали мои рисунки, на которых волки смотрели человечьими глазами. А в моем кармане осталось только письмо с дешевыми чернилами, и я знала, что отнесу его старейшине, который учил меня травам, и попрошу у него не защиты, а совета: куда мне идти, если меня вычеркнули из моего же дела.

Я вошла к старому Северу через заднюю калитку, и снег захрустел под подошвами так, будто двор меня не ждал. Саквояж оттягивал плечо, и я перекинула лямку, чтобы не натереть ключицу. Мне нужен был совет, а не утешение, поэтому я даже не стала стучать — просто толкнула дверь и вошла, как ходила четыре года подряд.

Старик сидел за столом над картой корней. От него пахло сушеной полынью и махоркой, и от этого запаха у меня сразу ослабли колени. Север был единственным человеком в округе, который смотрел на меня как на работу, а не как на чужую женщину.

— Сядь, — сказал он, не поднимая головы. — У тебя лицо человека, которому отобрали не ключ, а язык.

Я села на лавку, выложила письмо на стол, придавила его ладонью. Латунь ключа осталась в кармане передника, и я чувствовала ее через ткань, как маленький ожог.

— Совет закрыл школу, — сказала я. — Передали Демьяну. При свидетелях.

— Я знаю. — Он наконец поднял глаза. — Мне Марта уже рассказала, как ты уходила. С прямой спиной, и это единственное, что меня порадовало за сегодня.

Я выдохнула. Север не стал спрашивать, откуда слух, не стал жалеть, не стал давать совет, которого я не просила. Он снял с гвоздя берестяную коробку, вытащил из нее веточку сухого пустырника и положил рядом с моей ладонью.

— Это что? — спросила я.

— Это рецепт, — сказал он. — Ты его знаешь. Сон-трава, материнка, немного валерианы. Завариваешь вечером, даешь ребенку перед сном, и он спит без срывов. Вчера ко мне приходила Дора, экономка из северского дома.