У ворот стоял конь альфы, мокрый от пота, с чужой пеной на губах. Значит, Марек Север уже здесь. Я пошла вдоль стены, чтобы не попасться ему под руку сразу. Мне нужно было увидеть дом, понять, где детская, где кухня, где лечебная, прежде чем он меня увидит.

На втором этаже горело одно окно. Из-за занавески пахло мальчишеским потом и тревогой. Внизу, у лестницы на кухню, кто-то оставил тарелку с кашей и ложкой. Ложка лежала отдельно, ручка к стене. Так оставляют, когда ребенок не доел и боится вернуться.

Я подняла тарелку, отнесла на кухню. Дора молча убрала ее в раковину.

— Лучик не спит третью ночь, — сказала она в спину, не глядя. — Мира делает вид, что спит. Их мать пропала в лесу, а он не ищет. Не потому, что не верит, что жива. Потому что боится, что найдет.

Я остановилась. Рука лежала на дверной ручке.

— А ты откуда знаешь?

— Я его варила кашу до твоей матери и после нее, — ответила Дора. — Иди в сторожку, девонька. Не лезь, куда не звали.

Я кивнула и вышла. У порога стояло ведро с чистой водой, которую никто не решался внести. Я внесла его в дом, поставила у лестницы, поднялась наверх и положила ладонь на дверь детской. Дерево было теплым. За ним кто-то дышал часто и тонко.

— Я здесь, — сказала я тихо, чтобы голос прошел сквозь щель. — Я принесла воду. Я никуда не уйду до утра.

Тишина в ответ. Потом шорох одеяла и сопение, которое я приняла за согласие. Я убрала руку, спустилась вниз и пошла к сторожке через двор. Снег под ногами хрустел чужим хрустом, как будто по чужому полю.

У двери сторожки пахло сырой сосной и холодной золой. Замок поддался с третьего поворота. Внутри было тесно, низко, на столе лежала чужая молитвенная книга. Я отнесла ее на полку, застелила кровать, разделась, легла.

В кармане пальто на стуле стукнулись два ключа. Я не стала их разлучать. За окном кто-то прошел по двору, тяжелый, знакомый. Я закрыла глаза и не стала считать шаги. Завтра я встану, сварю кашу на кухне, переберу травы в лечебной, которую мне еще покажут, и буду ждать, когда меня позовут к детям.

Если не позовут, я сама постучусь. Но не сегодня. Сегодня я просто сплю в чужом доме, в котором мне дали место.

Я проснулась от запаха холодной золы и чужого дыхания за стеной. Сторожка стояла тесная, низкая, с одним окном на север, через которое тянуло сыростью. Печь едва теплилась, и я первым делом подбросила щепок, чтобы в доме перестало пахнуть покинутостью. За стеной кто-то ходил, тяжело, знакомо, и я не стала гадать, кто. В моей работе лишние шаги означают одно: либо зовут, либо уводят.

На стуле висело пальто с двумя ключами в кармане. Я переложила их в мешочек на поясе, затянула шнурок и вышла во двор. Снег под ногами уже подтаял, под ним хрустела ледяная корка, и каждый шаг звучал как предупреждение. Я шла вдоль стены усадьбы, считая двери: кухня, кладовая с замком, чулан без ручки, лечебная с тяжелой щеколдой. Лечебная пахла сушеной мятой и застарелой тревогой. Дверь была не заперта, и это меня остановило.

Внутри на полке вдоль стены стояли склянки с подписями от руки, чернила на этикетках выцвели, но читались. Пустырник, мята, зверобой, кора дуба, что-то успокоительное для детского сна. На верхней полке лежала засушенная связка, перевязанная красной ниткой, и от нее пахло чужой любовью. Я узнала этот почерк связки: так вяжут только женщины, которые собирают травы для своих детей, а не на продажу.

Тихо стало в комнате и снаружи. Я осторожно сняла связку, поднесла к свету. Между стеблями лежала тонкая записка, свернутая вчетверо. Почерк был женский, мелкий, с нажимом на согласных. «Третья ночь без сна. Мира перестала говорить. Лучик воет в окно. Я слышу чужой запах у ворот, а Марек говорит, что это ветер. Если я уйду, пусть хоть трава останется после меня».

Я положила записку обратно, перевязала связку, поставила на место. Сердце у меня стучало глухо, как будто я подсмотрела чужую молитву. Это была прежняя хозяйка, та, что пропала. Она была травницей, как и я, и тоже слышала чужой запах у ворот. Это меняло в доме все.

Я вышла из лечебной и столкнулась с Мареком у крыльца. Он стоял без шапки, с заледеневшими волосами, и смотрел на меня так, будто я вошла в его спальню без стука. Рядом стоял конь, мокрый от пота, с чужой пеной на губах.

— Ты кто? — спросил он низко.

— Таис Ровен, — ответила я. — Мне дали сторожку. Я пришла глянуть, где у вас лечебная.

Он не двинулся с места. Между нами оставалось три шага мокрого снега, и я не сделала четвертый.

— Лечебная закрыта, — сказал он. — Дора сказала тебе: к детям не входить без зова.

— Я не к детям, — сказала я. — Я к травам. Там на верхней полке лежит пустырник, связанный чужой рукой. Я хочу знать, кто его сушил.

Он чуть прищурился.

— Жена, — ответил он коротко.

Я кивнула.

— Она была травницей. Она слышала чужой запах у ворот за три ночи до того, как ушла. И она оставила записку, которую ты, видимо, не читал.

Тишина упала между нами, тяжелая, как снег с крыши. Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу, и я не отвела взгляда. Я не имела права отводить. Эта записка была не моей тайной, но и не его одной.

— Зайди в дом, — сказал он наконец. — Не стой во дворе с чужой запиской.

Я вошла. В сенях пахло сырой сосной и его тревогой. Он не пригласил меня дальше кухни, и я не просила. Мы стояли по разные стороны стола, на котором лежала разделочная доска и нож с деревянной ручкой.

— Покажи, — сказал он.

Я достала из кармана записку, развернула, положила перед ним. Он читал долго, молча, и я видела, как у него побелели костяшки пальцев на краю доски.

— Она не погибла, — сказала я тихо, чтобы голос не дрогнул. — Она ушла. Она оставила тебе и детям травы и записку. Она знала, что кто-то ходит к воротам, и не захотела ждать, когда этот кто-то войдет.

Он поднял на меня глаза.

— Ты обвиняешь мою жену, — сказал он, и голос был ровный, но в нем впервые не было приказа.

— Я не обвиняю, — сказала я. — Я говорю тебе то,