– Твоя жена, – говорит Роджер, – пыталась убедить меня совершить нечто для меня неприемлемое.

Меня бросает в жар, и я впервые за день сожалею, что выбрала именно этот цвет одежды.

– Она сказала мне, что я обязан жениться, – продолжает Роджер, не сводя с меня глаз, и я смотрю на него в ответ, а сама держусь за рукав мужа.

– Мой брат еще молод, – говорит мне Уильям, – и в путешествиях так часто подвергает свою жизнь опасности, что любая жена была бы этим крайне недовольна.

Я улыбаюсь Уильяму:

– Ты прав. Ни одна жена не выдержит той мучительной свободы, которую дает отсутствие мужа дома.

Роджер покашливает. Я не смотрю на него. Может быть, он пытается скрыть смех.

Лицо Уильяма не меняется. Не могу понять, задели ли его мои слова или он решил, что я так шучу.

– Когда надумаешь жениться, Роджер, – говорит Уильям, – надеюсь, твоя жена будет похожа на мою.

– И окажется такой же идеальной, как мать Господа нашего? – спрашивает Роджер.

– Ты мне льстишь, – отвечаю я. – Дева Мария – само совершенство, но меня раздражает, что мы вечно восхваляем и ее, и прочих подобных ей девственниц. А как же земные жены? Большинство женщин не могут вечно оставаться непорочными. Как еще заселить Ирландию, если не будет женщин, несущих бремя деторождения?

И мой муж, и его брат сосредоточенно смотрят в сторону.

– И еще я сомневаюсь, что непорочные девы вроде Богородицы действительно существуют, – продолжаю я. – Однако тебе, Роджер, я желаю, чтобы, когда ты выберешь себе жену – а я не сомневаюсь, что это случится в течение года, – она оказалась идеальной.

– Давайте я принесу вам вина, – говорит Роджер.

Нарочито взмахнув рукой и натянуто улыбнувшись, он кланяется мне и уходит. Я задела его, но удовлетворения не испытываю – только тяжесть осознания, что нынче я, возможно, навсегда потеряла друга.

✣ ✣ ✣

Трапеза окончена. На тарелках громоздятся кости, рис вычерпан и съеден только наполовину, везде разлито пиво. Гости провожают моего мужа и меня до лестницы и кричат вслед что-то ободряющее, когда мы начинаем подниматься. Почти на самом верху я оборачиваюсь помахать им рукой, но все уже ушли обратно в столовую, дальше пить и есть без нас – остался только Джон ле Поэр в темно-фиолетовой тунике. Я не заметила, как он присоединился к шумной ораве гостей, я не видела его и в церкви, хотя и всматривалась в толпу в поисках его фигуры. А теперь он медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Не успеваю ответить, как он отворачивается и уходит в мою новую столовую, напевая что-то чересчур затейливое и мелодичное.

✣ ✣ ✣

Из-за сквозняка пламя свечей коптит, свет мечется туда-сюда, так что рассмотреть новую спальню в подробностях мне не удается.

Я снимаю туфли, сбрасываю алое платье, и оно красной кучкой лежит у моих ног. Муж поднимает и складывает его – опрятнее, чем сумел бы любой из слуг. Я снимаю нижнюю шерстяную рубаху и смотрю на него, обнаженная.

В полумраке кажется, что он покраснел. Мое тело властно менять цвет его кожи.

– Поцеловать тебя? – спрашиваю я.

Он слюнявит пальцы и обходит комнату, фитильки свечей шипят при его прикосновениях. В темноте я ложусь на постель, слушаю шуршание его шагов и вздох кровати, когда он садится.

Сейчас все случится. Руки схватят, дыхание участится, станет тяжелым. Но мои собственные руки спокойно сложены на груди, и дышу я ровно. Я жду, когда он заключит меня в объятия и мы сделаем то, что доˆлжно. Я полна страха и – да, любопытства тоже, и даже предвосхищения. Я видела, как скучные и сдержанные женщины превращаются в диких фурий. И я, подобно им, скоро стану такой же.

Но я жду и жду, до самого рассвета.

Аутлоу

Февраль, 1281

Постоялый двор Кителеров. Как же я по нему соскучилась. Через его двери проходит множество людей: монахи, изнывающие от голода по женской плоти – мы все знаем, что друг другом они уже пресытились; купцы (вино, кожа, сукно, семена и шерсть, шерсть, шерсть), нагло сообщающие мне, в какой комнате остановились на ночлег, как будто я сама не знаю; их слуги, по двое-трое на одну кровать, а порой они ночуют в конюшне, если у нас нет мест; иногда рыцари (старые, молодые, умирающие) – Батлер, человек-усы, кузены Маршалла, красные от выпивки, некий де Лейси с нервным смешком, – и все они вечером являются с визитом ко мне в контору, и каждый отправляется спать, получив ссуду.

Иногда они соблазняют меня. Некоторые мужчины пахнут грушами, гвоздикой, дождем. Некоторые поют душещипательными голосами. Кто-то меня смешит. Я не слишком холодна с ними, но и я не дура. Возлечь с любым из них – верная смерть: или от болезни, или от руки мужа, имеющего право казнить за измену, хотя, зная его, – он скорее кого-то наймет для этой цели.

Часто и внезапно появляется Джон ле Поэр. Я каждый раз застываю, не в силах произнести хоть что-то, кроме обычного приветствия, и он с ухмылкой удаляется. А когда он уходит, я чувствую себя какой-то маленькой, мне хочется сбежать, запереться в конторе и трогать себя.

Единственный мужчина, чье присутствие меня успокаивает, – это он, с выразительными руками и изящной длинной шеей. Он, обладатель умиротворяющего голоса, рыцарского звания и земель Типперэри. Он, Ричард де Валль. В каждый свой приезд он тепло благодарит меня за гостеприимство. Он такой же тихий, как мой муж, но все же он, в отличие от него, почти наверняка неравнодушен ко мне как человеку, потому что за время пребывания на нашем постоялом дворе он дважды спрашивал – как вы сами поживаете? Именно так и говорил: «вы сами», и я оба раза не нашлась с ответом, так что задала ему тот же вопрос, и он отвечал с тревогой в больших голубых глазах – не за себя, а за меня, так что я была готова расплакаться, потому быстро попрощалась с ним и ушла посидеть под рябиной.

✣ ✣ ✣

Слуга разогрел жаровню на садовой дорожке. Где-то за пределами сада, на улице, беспокойно ржет лошадь, слышен скрежет металла о металл. Кто-то готовится отбыть из Килкенни. Вокруг камыша вьется и клубится дым, но середина реки черна. Я сижу под рябиной, сливаясь с темнотой. Если бы я жила в сказке, дерево моей мамы сейчас бы сбросило мне сотканное из золота платье, и я бы,