кажется, будто мой мозг вот-вот разломится надвое. Потом он останавливается, но мне не верится, что он пролил свое семя. Он даже не вскрикивает. Просто слезает с меня и идет за ширму мыться.

Я срываю с себя влажную нижнюю рубашку и роюсь в мамином сундуке в поисках чистой одежды, но все вещи пахнут плесенью. Раздевшись, я лежу под одеялом, дрожа, истекая кровью и не чувствуя никакого облегчения. Значит, этого я и хотела. Именно этого. А он – не хотел, вот в чем беда. Двое должны желать совокупиться. Двое должны желать удовольствия. А ему удовольствие совсем не нужно. Даже когда он летом ест ягоды, то как будто совершенно не наслаждается их вкусом. Я ничего о нем не понимаю. Я не представляю, почему он не хочет меня, и он, полагаю, тоже. Мне кажется, он вообще никогда и ничего не хотел. Ни женщину, ни мужчину, ни зверя. Вот что стоит между нами: его удовлетворенность жизнью, проведенной с пером за приходно-расходной книгой. Монашеской жизнью. Жизнью, которую я тоже как будто раньше желала.

– На следующей неделе, – говорит он из-за ширмы, – я попробую снова.

На рынке

– А у нее уже животик.

– Пирожных много жрет.

– Я бы тоже на ее месте их жрала.

– А я бы выпил все вино в Килкенни.

– Говорю, она беременна.

– И вряд ли от мужа.

– Зуб даю, от его брата.

– Стала бы она рисковать своими денежками и жизнью ради перепиха с братцем.

– За хороший перепих и умереть не жалко.

Май, 1283

Праздник мая[3], я принимаю гостей. По традиции я сегодня умылась луговой росой. Сейчас я стою у маминой рябины, прижавшись к стволу ноющей спиной, и вокруг меня лениво покачиваются соцветия. Моя единственная компания – огненно-рыжая кошка. Я цокаю языком – и она запрыгивает мне на руки, обвивая хвостом мой выпирающий живот. С того момента, как я забеременела – и даже сама еще не знала, что во мне зародилась новая жизнь, – это существо денно и нощно терлось о мои лодыжки. В ее присутствии Уильям начинает чихать, поэтому держится от меня подальше, ночует в конторе, а временами вообще уходит в свой старый дом. В эти дни он, встречая меня в коридоре, ласково трогает мой живот и выражает надежду, что у нас будет сын, и я тоже надеюсь, что сын, – потому что если родится мальчик, и если он выживет, мне никогда больше не придется совокупляться с мужем.

✣ ✣ ✣

Я в одиночестве вхожу в столовую. На мне голубая туника из тафты, свободно облегающая живот, но с узкими, подчеркивающими предплечья, рукавами. Альме придется разрезать его, чтобы достать меня из одежды после приема. Я прохаживаюсь вдоль столов, пробую блюда и вина.

Гости прибывают группами, я подхожу к ним – поделиться сплетнями, дать совет, оценить выбор платья. Я слежу, чтобы в их кубках плескалось пиво или вино и советую попробовать жареный миндаль. Они смеются. Они соглашаются, что груши в медовой глазури просто божественны.

Я замечаю Джона ле Поэра с этой вечной ухмылкой и его жену, которую он держит за руку. Она родила двоих детей – одного за другим, как бы показывая, что передышки он ей не дает. Они подходят ближе: она – робко и нерешительно, он – как всегда спокойно, плечи расслаблены, взгляд неспешно блуждает по зале. Он – из тех, кто всегда в своей тарелке. Они с женой вежливо благодарят за приглашение, но оба слишком внимательно на меня смотрят; два прожигающих, но таких разных взгляда: ее – завистливый, его – похотливый. Я благодарю их за визит и направляюсь к торговцу шерстью, которого знаю всю жизнь.

Последний епископ Оссори, краснолицый, щиплет подавальщицу, но она отходит с пустым выражением лица. Я киваю ему, и он принимает этот жест за приглашение к общению. Он подносит ко рту куриную ножку, не сводя глаз с моего золотого ожерелья. Я смотрю поверх его плеча, вполуха слушая очередную жалобу на то, что младшие ле Поэр крадут у него скот, крещусь, когда он вроде как заканчивает свою тираду, и говорю, что мне нужно побеседовать со старым другом. Его плечи опускаются. Я ухожу.

Ричард де Валль стоит в одиночестве, как часто бывает, и с отстраненной улыбкой кивает всем, кто проходит мимо. По тому, как люди останавливаются и с ответной улыбкой перебрасываются с ним парой слов, я понимаю, что он всем нравится.

– Удивлена, что вы приняли мое приглашение, – говорю я.

– Благодарю вас, что позвали.

Я расспрашиваю о его молодой супруге, и он, краснея, указывает через всю залу на миниатюрную простую девушку с широким лбом и большими голубыми глазами. Я придумываю для нее комплименты, и он так радуется, когда слышит их, что я с легкостью продолжаю ее хвалить. Я говорю, чтобы он как следует ее кормил и не допускал слишком частых беременностей, и советую одну знахарку, которая, как говорят, умеет готовить зелье, снижающее вероятность зачатия.

– Спасибо, – говорит он. – Я ваш должник.

– А вот и нет, – отвечаю я. – Вы один из немногих присутствующих, кто не должен мне ни монеты.

Но он все еще обдумывает мои предыдущие слова. Он смотрит на мой огромный живот, испуганно поджав губы.

– Не беспокойтесь, – говорю я и слышу легкую дрожь в своем голосе. – Я женщина сильная, и после этого младенца – если он выживет – я больше не буду рожать. Я могу о себе позаботиться.

– Это отрадно, – отвечает он, ласково улыбаясь, но все еще с тревогой в глазах. Я же оставляю его, потому что если не сделаю этого сейчас, то простою подле него весь вечер.

Роджер появляется как всегда – в тот момент, когда я уже почти не надеюсь, что меня хоть кто-то рассмешит. Вон он, пробирается через толпу, даже не отряхнув грязь с дорожных туфель. Он машет мне рукой, я улыбаюсь в ответ, но не подхожу к нему. Это завтра мы детально разберем сегодняшний вечер, посмеемся над неугомонными ручонками нового епископа и обсудим, кого из купцов стоит избегать.

Я иду к небольшой группе женщин, которые, судя по бросаемым исподтишка взглядам, как раз обсуждают меня. Я с удовольствием прерываю их беседу и слушаю, как они судорожно ищут новую тему.

Именно в этот момент возле меня оказывается супруга ле Поэра, втискиваясь в поле зрения своим тощим тельцем. Она улыбается сквозь сжатые зубы, явно намереваясь сказать мне что-то ядовитое и