Пылать мне ярко - Молли Эйткен

Молли Эйткен

Пылать мне ярко

Моим сестрам:

Рози, Джоанне и Алексе

Molly Aitken

BRIGHT I BURN

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC.

Перевод с английского Дарьи Ивановской

Дизайн обложки Анастасии Ивановой

Copyright © 2024 by Molly Aitken

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2025

. Livebook Publishing LTD, 2025

С ее усов стекает кровь. Она стоит у края леса, у ног ее лежит убитый ягненок с перегрызенным горлом. Алеет снег.

Отец говорил мне, что диких кошек Ирландии сгубили римляне еще до того, как этот народ покинул наши берега тысячу лет назад, а то и раньше, но мама как-то шепотом призналась, что в детстве повстречала рысь – и даже поцеловала ее.

Вот я стою, мне девять зим от роду, за мною – городские стены, а вот моя рысь; подкрадывается, уже так близко, что я чую ее выдох. Плоть и хвою. Тянусь к ней, зная: стоит лишь схватиться за ее шею, как она рванет со мной в леса, и там, вдали от любопытных глаз, мы вместе будем танцевать, кружить и мчаться, мчаться, мчаться.

Моя рука дрожит над ее ушами – унестись бы скорей, рыча, запрокинув голову, но между нами лезвием врезается свист, и ее глаза вспыхивают страхом. Или же яростью? Не успеваю скрыться вместе с ней: мгновение – и она золотой вспышкой мелькает меж деревьев.

Оставшаяся на ее месте пустота жжет глаза; я оборачиваюсь к стенам Килкенни. Там стоит пастух, собаки гуртуют стадо. Ко мне по лугу, спящему под снегом, несется мама – из-под белого чепца развеваются волосы, как пламя свечи, которая вот-вот погаснет.

Кителер

Шепоты

– Лежит, мертвая.

– Мертвая?

– Жена Кителера.

– Прямо на берегу.

– В конце их сада.

– Как вроде спит.

– Убили ее, да?

– Так говорят.

– Только дочка осталась.

– Муж, ростовщик. И дочка, его муза.

Январь, 1279

Девочка становится женщиной в зубах зверя. Она должна приручить его. Научиться касаться шелковистого меха. Петь ему колыбельные. Кормить его сырым мясом, и, когда он подходит слишком близко, – ускользать, не теряя при том своей красоты.

Мать выдали за отца в четырнадцать лет. В день свадьбы у нее при себе не было ничего, только кошель с огненно-красными ягодами рябины. Так она защищалась от смерти. В дом мужа она привезла грубый деревянный сундук, полный мешочков с какими-то семенами, проросшими луковицами и флаконами всяких снадобий. Бабушка учила ее, что кровавая луна к рассвету принесет горести, и что отвар из тисовой хвои замедляет биение сердца. Отец ничего этого не понимал и не хотел понимать. Она была всего лишь женщиной, его супругой. Ее задача – рожать детей. Ее задача была – родить меня; правда, предполагалось, что не только меня, но вот мне исполнилось девять, а у меня ни братьев, ни сестер, и я даже слышала, как Альма, мамина служанка, говорила кухарке, что у госпожи давно прекратились кровотечения. Уже тогда я понимала, что это значит. Она утратила свою ценность. Уже тогда я боялась за нее.

Мама всегда была тихой. В словах ее слышался вкус дождевых капель и дрожащая песня черного дрозда. С ней рядом мне чудился запах сырой травы и земли, но она редко бывала поблизости – чаще возилась в саду или стояла у черных вод реки Нор. Именно там, вечером, после того, как я встретила свою рысь, ее и задушили.

✣ ✣ ✣

Семь лет прошло, как мама умерла, и я с тех пор ни разу не встречала той дикой кошки.

Бывает, утром я украдкой сбегаю из отцовской конторы, теплой, полной рабочего гула, искать воспоминания о ней – а лучше кошку, мою дикую кошку, которая, сдается мне, взяла часть матери в момент ее кончины, а теперь где-то рыскает в лесах в поисках потерянной дочери.

Восходит солнце, небо розовеет. Тащусь по снегу. Впереди испуганно блеют и разбредаются овцы. Лучше поспешить, пока отец не послал искать меня. Оборачиваюсь в надежде заметить, как за кустами мелькает пушистая голова, или обнаружить на снегу отпечатки лап, но вижу только деревья – тихие, холодные, отчужденные.

Ступаю на раскисшую дорогу. Передо мной сырыми от снега серыми глыбами вздымаются городские стены, в которых просветами свободы зияют открытые ворота. В Килкенни их девять – и днем можно ненадолго сбежать за его пределы, пока не пробьет комендантский час, веля вернуться по домам, по своим постелям, где, вероятно, будет безопаснее. Гэльских набегов, терзающих нас, местных, не было со времен моего рождения, но что с того? Ночами все закрыто на засов.

Входя в Килкенни, я выпрямляю спину, сжимаю челюсти и устремляю взгляд вперед. Я, как и город, должна быть во всеоружии – но не против вражеских клинков, а против шепотков тех, кто глазеет и бдит. Я у себя одна, мне шестнадцать, и с каждым месяцем их голод нарастает.

Я прохожу мимо замка, невыносимо огромного, похожего на луковицу; это резиденция Маршалов, которым все мы должны быть безоговорочно благодарны за то, что они превратили простой монастырский городок в нынешний величественный Килкенни, огонек для мотыльков: купцов, рыцарей и всех, кому нужны золото и шерсть.

Таков наш Килкенни. Каждое утро мы пинками будим сторожевого пса. Каждый день я вижу, как продавец рыбы катит серебристые тушки в своей тачке: за макрель – два пенни, за лосося – двенадцать, за акулу – душу.

Отец с друзьями, все укутанные в меха, стоят перед лавкой торговца тканями. Избегая их взглядов, я рассматриваю крыши, которые в этой части города слишком далеки друг от друга, чтобы кошка могла перепрыгнуть с одной на другую. Купцы изображают добродетель, но каждый в свое время успел меня схватить, пощупать, однако я уворачивалась – кого хвалила за изысканный наряд, кого осаживала окриком, угадывая, где чье слабое место. Не дав им обслюнявить меня речами о цвете моих щек в столь снежный день, я скрываюсь в переулке, где воздух густ от духа тухлой рыбы. Спешно пробегаю его и выхожу в свежесть широкой улицы. Передо мной – главный вход в наше семейное заведение,