могу быть полезен? – спрашивает он, наконец удостоив меня взглядом.

Он не встает из-за стола, так что мне остается прекратить красоваться и подойти к нему. Сегодня я надела все свои браслеты, и они выразительно звенят. Я окидываю взглядом пол, стараясь приметить, нет ли в нем щелей, намекающих, что под ним находится денежное хранилище. Он кажется человеком традиций, которому необходимо держать свои сокровища прямо под ногами – в безопасности, но с риском, что они отсыреют и потускнеют. Отец хранит деньги за стеновыми панелями в конторе, куда мало кто догадается заглянуть.

Останавливаюсь перед столом Уильяма Аутлоу.

– Я выйду за вас замуж, – сообщаю я.

Он ничего не говорит, просто смотрит – заинтересованно, но отстраненно. Осторожно изучает меня, но именно этого я и ожидала.

– Ваш отец отказал мне, – отвечает он. – Я рассматриваю другие кандидатуры.

– Забудьте о других кандидатурах, – говорю я. – Ни одна из них не обладает моими богатством и молодостью, а отец скоро умрет.

– Я не слыхал, что он болен.

– Полагаю, это могло бы дойти до вас от сплетников Килкенни.

– Я редко обращаю внимание на сплетни.

– Они зачастую глупые, – соглашаюсь я, – но в них есть польза.

Я отворачиваюсь, касаюсь указательным пальцем ямки у основания шеи и поглядываю на его книгу, но она закрыта. Я и не заметила, как он ее закрыл. Он ничего не говорит, так что я убираю руку от груди и снова обращаю к нему лицо.

– У меня есть деньги, но также есть и дело, – говорю ему. – Все связи отца – мои. Только за этот год моими усилиями подписано более половины наших сделок. Я видела, как вы работаете. Сперва к вам приходят женщины, потом приводят своих мужей, но ко мне мужчины являются сразу.

Он улыбается – дивной, обезоруживающей улыбкой, слишком похожей на улыбку Роджера.

– Мой брат считает вас приятной женщиной.

– Неужели?

– Он относится к вам как к сестре.

– Мне он говорил то же самое.

– Я согласен заключить с вами союз. – Он говорит это так официально, что если бы я знала его получше, то рассмеялась бы. Но его лицо такое спокойное и серьезное, что я сдерживаюсь. Впереди еще много времени, чтобы посмеяться. Целые годы совместной жизни.

– Давайте назначим день, – предлагаю я. – Май – лучшая пора для свадеб.

– Ваш отец может еще пожить. Это было бы неуместно.

– Ему осталась пара недель, а то и дней.

– Мне очень жаль, – говорит он.

– Мне нет.

Он чуть хмурится, но кивает – явно не настолько заинтересован, чтобы выпытывать. Он встает, окунает руки в чашу с водой, вытирает их сложенным белым льняным полотенцем и обходит стол. К сожалению, он значительно выше меня, так что приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его лицо – бледное, нежное и гораздо красивее, чем у Роджера. Уильям Аутлоу протягивает мне руку и я, удивляясь, принимаю ее. Она мягкая и влажная.

✣ ✣ ✣

Из-под одеяла тянется иссохшая рука отца.

Восемь лет прошло с тех пор, как служанка на моих глазах причесала рыжие волосы матери, вытерла ее обнаженное тело и подстригла ее ногти. После похорон я собрала эти обрезки ногтей и выпавшие волоски и сложила в маленькую сумочку, которая всегда висит у меня на поясе. Я ощупываю ее. Когда он умрет, я продам эту кровать.

– Дочь, – говорит он, – ты так похожа на нее.

Он смеется, но смех переходит в рвоту. Подаю ему чашку с водой.

За год, прошедший после ее смерти, он стал таким мягким, всегда ласково кивал мне, когда я показывалась в конторе, и все поглядывал на гобелены, как будто хотел шагнуть в их дикую природу. Иногда по утрам я находила его у реки и приходилось вести его за руку на постоялый двор, где я заказывала ему еду, и он клевал ее, как птица. Однажды я спросила его, не было ли дело в тех наших танцах в конторе, не рассердилась ли она на него и не потому ли он ее убил. Он ударил меня. Потом сел на пол и заплакал. Это был первый и последний раз, когда я видела его слезы. Я стояла над ним и смотрела, ждала, что он все мне расскажет, но напрасно. Мы продолжили работать бок о бок, он все посматривал на меня, пока мое тело не начинало зудеть, так что я просила Роджера с ним поговорить или сама выходила из конторы под любым предлогом и сбегала на луг, если случалась такая возможность. А бывало, шел месяц за месяцем, а он не смотрел на меня, и тогда становилось легко на душе, мои члены расслаблялись; но если он слишком надолго задерживал руку на моем локте, я напрягалась. Наш танец начинался заново.

– Как думаешь, я ее увижу? – Улыбается он, и на мгновение, всего на мгновение, я начинаю во всем сомневаться.

– Ты похожа на меня, – говорит он. Потом хохочет – до хрипоты, до одышки, до слезящихся от удушья глаз.

– Вряд ли ты ее встретишь. – Я похлопываю его по спине.

– Думаешь, она уже выбралась из чистилища?

– Нет, – отвечаю я.

Его глаза расширены, он изображает невинность, но он знает, что я имею в виду, потому что восемь лет назад он встал на путь, который ведет прямо в огонь.

– Теперь ты выйдешь замуж, – говорит он.

– Естественно.

– Ты сильна и сама по себе, Алиса.

Интересно, действительно ли он в это верит. Я стараюсь не гадать, что у него в голове.

– Мало кто обратится к банкирше, если она не замужем.

– Возможно, – отвечает он. – Что ж, тогда заботься о своем муже…

– Как ты заботился о маме?

Не могу понять, смеется он или задыхается.

✣ ✣ ✣

Я гуляю по лугу и слышу колокольный звон собора Святой Марии, возвещающий о моем новом богатстве.

Мне хочется что-нибудь сломать. Сжечь дом. Срубить дерево. Накричать на соседей. Но я просто заправляю платок за воротник и иду прямо по Парейд, направляясь домой, к постоялому двору, и опустевшей родительской постели.

На кладбище

– На доченьке вина лежит, точно говорю.

– Вина?

– Ты что, вчера родился?

– Она бы не смогла.

– Не знаешь ты женщин. Только вот в суде ничего не доказать.

– Бедная, совсем одна осталась.

– Бедная? Мне бы быть такой бедной, как она.

– Она скоро замуж выходит.

– Хороший пир закатят на свадьбе.

– Да только нас не позовут.

Май, 1280

Нет, такой, как я, невесты Килкенни не видал. Я одета во все алое. Я вшила две