– Заправляет постоялым двором. Тоже мне новости.

– Хуже. Ссуды раздает.

– Думает, на нее тут все молиться будут?

– Ну я бы ей не отказал, если вы это имеете в виду.

– Какая жалость, что вы женаты.

– Из брака можно и выпутаться.

– Разве что через кладбище.

– Вот и я об этом.

Январь, 1280

– Твой отец.

Роджер Аутлоу перешагивает через укрытые соломой грядки и клумбы. Я отворачиваюсь от него, поправляю платок, расстегиваю и застегиваю накидку. Я знаю Роджера, как знаю сам Килкенни. Я прошла по всем его дорогам. Мы вместе гуляли у реки и придумывали себе будущее, поедая цитрусы под неутомимым солнцем, охлаждая ноги в лазурном море, и за нами присматривала моя служанка Альма, недовольно морщась и сердясь, что я вытащила ее из теплой кухни. Однажды мы сбежали от нее и помчались прочь через луг, ловя ладони друг друга, изредка хватаясь за туники и отпуская на бегу. На краю леса мы рухнули на землю и расхохотались, отчего в небо с карканьем взмыла стая ворон. Мне было четырнадцать, ему семнадцать. Я страстно желала, чтобы он взобрался на меня, хотела ощутить его вес и напор. Я ждала, слушая его тяжелое после бега дыхание, но мы и дальше просто лежали рядом, не касаясь рук друг друга, ничего не касаясь, и смотрели на плывущие облака, пока не замерзли, а потом неспеша пошли обратно в город.

Сейчас по реке медленно проходит баржа.

– Выходите за меня, миледи! – кричит рыбак.

– Я тебе не миледи! – кричу я в ответ. – И за такого, как ты, никогда не пойду.

Он шутовски причитает, сжимает кулаки и трет глаза.

– Я пришел, как только узнал, – раздается из-за спины голос Роджера.

Рыбак машет рукой, баржа скрывается из виду.

Я оборачиваюсь к Роджеру, пытаюсь улыбнуться. В детстве его щеки покрывали веснушки, ноги казались слишком большими, словно лапы, а глаза – огромными и коричневыми, как у щенка. Теперь веснушки поблекли, ноги уже не походили на лапы, но глаза по-прежнему такие юные, такие нежные и озорные – даже сейчас, когда он явно старается быть серьезным.

– Что узнал? – спрашиваю я.

– Твой отец…

– И что же со стариком?

– Он болен, – говорит Роджер. – Ты послала за знахаркой или лекарем?

За ним – постоялый двор, серый и громоздкий. Однажды он станет моим. Однажды он принесет мне больше монет, чем отец когда-либо мечтал. Я смотрю на Роджера. Однажды – пусть он ни разу и не признался, что желает этого, – он станет куда влиятельнее, чем его старший брат, ростовщик Уильям Аутлоу.

– Ты что-то замышляешь, – говорит Роджер.

– У меня к тебе предложение, – отвечаю я и тащу его за руку к рябине, где нас не увидят посторонние.

Он склоняет голову набок.

– Не уверен, что хочу заключать сделку с человеком вроде тебя, Алиса.

Он произносит мое имя наполовину смешливо, наполовину торжественно. Я чувствую на себе его взгляд и подхожу поближе. От него пахнет лошадьми и яблоками.

– Это как раз я рискую, – отвечаю ему, – предлагая сделку преступнику.

– Шутишь над моей фамилией[1], да?

– Конечно да. А теперь отвечай.

– Что с твоим отцом?

Я затыкаю ему рот поцелуем. Его губы на вкус как миндаль. Мой язык скользит по его зубам. Его руки лежат на моих плечах. Мои – на его шее. Мы касаемся друг друга, как перья в птичьем крыле, но он убирает мои руки и отодвигается от лица.

– А с тобой что? – спрашиваю я.

Он потирает нижнюю губу. Свою пухлую теплую губу. Его взгляд бегает по моему лицу, словно ищет признаки шутки.

Я не могу отдышаться.

– Меня не проведешь, – говорит он. – Ты знаешь, что у меня есть свои планы, за пределами Килкенни.

– А ты знаешь, что у меня тоже есть планы, но сперва я должна выйти замуж.

– Чтобы разбогатеть, не обязательно вступать в брак, Алиса.

– Тебе нет, а мне – да.

Мы стоим рядом и глядим на реку. Я вспоминаю все эти годы, когда мы бок о бок учились считать монеты, посмеивались над монахом, наступившим в собачье дерьмо, шепотом обсуждали хапуг-торговцев, ждали, когда повзрослеем, однако его ждать я больше не могу. Я высматриваю баржу вверх по течению, но ее не видно. Моя левая нога отбивает неровный ритм. Я поворачиваюсь и вдруг ощущаю касание его руки к моей, но стряхиваю его ладонь, иду по тропинке к постоялому двору, прохожу в открытую дверь, захлопываю и прижимаюсь спиной к ее деревянному полотну, надеясь услышать, как он стучится, как его губы признают ошибку, но за дверью ни звука, так что я отступаю, мчусь по коридору и оказываюсь в конторе, где мой отец больше не сидит на своем троне.

✣ ✣ ✣

Две недели назад Альма принесла мне миску похлебки.

– Отнеси отцу, – сказала она. – Это рецепт твоей матери.

После смерти мамы Альма взяла на себя заботу обо мне. В те редкие дни, когда я простужалась, она заваривала мне щавелевую воду – подышать паром. Когда я впервые закровоточила, она показала, как подкладывать ветошь. И она неизменно следила за моим отцом.

– Чем дольше ждешь, – сказала Альма, – тем сложнее решиться.

Я отдала ей миску обратно.

– Лучше ты.

Она пожевала губу и кивнула.

– Да, госпожа.

✣ ✣ ✣

Отцовская кровать чудовищно огромна. Сам он – крошечная голова на гигантской подушке. Он храпит. Пламя свечи дрожит и гаснет. Рядом сидит кошка и вылизывает у себя под хвостом. На приставном столике стоит недоеденная миска супа. Я ухожу, и мысли бегут впереди меня.

✣ ✣ ✣

Контора Уильяма Аутлоу широка, просторна и освещена множеством ламп. Он сидит за столом, склонив голову, и неторопливыми изящными движениями что-то пишет в учетной книге. Я всегда видела его издалека: в ратуше, когда он неспешно поднимался по ступеням, в церкви, когда он задумчиво молился, в конторе моего отца, когда он говорил низким и торжественным голосом; но его лицо всегда смягчалось, когда он встречался с Роджером. Разница в возрасте братьев – семнадцать лет, и они отличаются друг от друга, как гончая от голубя, но, несмотря на это, ничто не может их разлучить. Кроме, пожалуй, меня.

Теперь же я стою у него в дверях в красивой позе. Вечерний свет ниспадает мне на плечи, однако он не отрывается от книги и потому не видит ни поворота моей головы, ни огромных глаз, ни крепких рук и ног, которые едва скрывает туго подпоясанная синяя туника.

– Чем