Нежная вырезка из гиблоха: 2.4 кг (0.4 + 0.6 + 0.6 + 0.8)

Хрупкие кости гиблоха: 6 кг (0 + 2 + 2 + 2)

Медные монеты: 17 штук

Костяная трубка шамана: 1 шт. ([Предмет неизвестного назначения])

Костяные амулеты: 3 шт. ([Предмет неизвестного назначения])

Мана-камень, крошечный: 1 шт.

Сумка была тяжёлой, оттягивала плечо, но это была приятная, весомая тяжесть. Это был не просто груз — это был его первый капитал, стартовая площадка, фундамент его нового существования в этом безумном мире.

С этим чувством, твёрдым и отчётливым, как рукоять его ножа, он в последний раз окинул взглядом пещеру. От былого смрада, ужаса и неизвестности не осталось и следа — теперь это было просто место работы. Первая, пусть и мрачная, но успешно завершённая точка в его новой, только начинающейся жизни игрока.

Подозвав Пайка, который после небольшой паузы нехотя подскочил и устроился на на плече, Марк шагнул в мерцающий проход, за которым ждал его старый, но уже такой далёкий и тесный мир. Впереди его ждали готовка, безумные эксперименты и новые, дерзкие планы.

Глава 4 "Приготовленным — вкуснее"

Выбравшись из провала, Марк обернулся, как бы ожидая увидеть за спиной врата в иной мир. Но портал лишь дрогнул, как мираж на раскалённом асфальте, и рассыпался в воздухе бесшумным вихрем искр, не оставив ничего, кроме лёгкого запаха озона.

О реальности случившегося говорили лишь примятая трава, примитивная ловушка с отравленным колом, которую он обезвредил, и неподъёмная, отяжелевшая котомка за спиной, набитая трофеями из другого измерения. «Значит, не тронулся умом. Что, впрочем, ещё большой вопрос, что лучше — безумие или эта новая, жуткая реальность», — с горьковатой, усталой иронией подумал он.

Первым делом он машинально глянул на часы, а затем, поймав шаткий сигнал сети, проверил время в интернете. «Ага, совпадает. Это хоть немного радует. Значит, время в провале и снаружи течёт одинаково. По крайней мере, сюрпризов вроде "пять минут внутри — сутки снаружи" не будет. И на том спасибо».

На приключения в пещере гиблохов ушло около пяти часов. Солнце, огромное и багровое, уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кровавые тона. Если поторопиться, можно было успеть на последнюю электричку, бегущую в Барнаул, в его старую, тесную жизнь.

Он забежал на свою старую стоянку, снял с ветки уже промариновавшегося зайца — трофей из прошлой, простой жизни — и, взвалив на плечо увесистый, дурно пахнущий мешок с добычей из жизни новой, уставшей рысцой двинулся к станции.

Дорога шла через знакомый до боли лес, но теперь его взгляд, отточенный системой и повышенной Мудростью, выхватывал из пейзажа не просто детали, а готовые рецепты, ресурсы, подсказки: свежий, чёткий след кабана, семейство съедобных лисичек под старым, трухлявым пнём, ядовитый, но, возможно, полезный в алхимии мухомор. Мир стал не просто чётче. Он стал многослойным, наполненным скрытыми смыслами и возможностями.

Станция «Глебовка» встретила его унылой, выцветшей от дождей и ветров вывеской и абсолютно пустой, заброшенной платформой. Пахло пылью, соляркой и прелой, осенней листвой. «Вряд ли я сюда ещё вернусь, — мелькнула у него прощальная мысль, пока он в одиночестве ждал поезда. — Разве что проездом. К чему возвращаться, если мир стал таким огромным?»

Электричка, пахнущая затхлостью, дешёвым табаком и немытой безнадёгой, оказалась на удивление многолюдной. Видимо, дачники и грибники возвращались с уловом в город, к своим привычным, маленьким радостям. Марк с трудом протиснулся со своим бесформенным, издающим странный аромат мешком в конец вагона и уселся у окна, стараясь раствориться, стать невидимкой.

Это не удалось. Его ноша, от которой исходил сладковато-кислый, совсем не лесной и не рыбный, а какой-то чужеродный, минеральный запах, сразу привлекла внимание. Сидящая напротив бдительная бабушка в цветастом платке с опаской, будто на гремучую змею, косилась на мешок.

— Сынок, а это у тебя чё, рыба? — не выдержала она наконец, сморщив нос. — Пахнет как-то... необычно. Не испортилась ли?

Марк почувствовал, как Паёк, притаившийся у него за пазухой, настороженно замер, вжавшись в его тело.

— Экспериментальный сорт... маринованной дичи, — нашёлся он, стараясь говорить максимально нейтрально и не глядя ей в глаза.

Бабушка недоверчиво хмыкнула, но отстала. Однако её взгляд, колючий и подозрительный, продолжал буквально буравить мешок. И в этот момент его возросшее Восприятие сыграло с ним злую шутку. Он не просто видел её взгляд — он чувствовал его, как лёгкое, настойчивое покалывание на коже. А ещё он уловил мельчайшие, невидимые обычному глазу детали: крошечную, болтающуюся ниточку на её платке, засохшую крупинку чернозёма на рукаве и... едва уловимый, но до боли знакомый после пещеры запашок, исходящий из её плетёной корзинки. Запах слабый, плесневый, но Система тут же услужливо подсказала: [Обнаружен ингредиент низкого качества: Увядающий мох-следопыт].

Он резко, но стараясь быть незаметным, скользнул взглядом по другим пассажирам. И мир заиграл новыми, пугающими красками. У мужика в камуфляже, задремавшего в углу, из-за голенища сапога торчал обломок чего-то, что в его новом «зрении» отдавало слабым, глухим теплом. [Осколок низкосортного железняка]. У девушки в наушниках, уставившейся в окно, на шее висел незамысловатый кулон, от которого тянулись невидимые нити едва ощутимой, пульсирующей энергии. [Слабое магическое излучение. Природа неизвестна].

Будничная, замызганная электричка внезапно превратилась в скрытую, движущуюся выставку артефактов и их невольных носителей. Кто эти люди? Они знают, что носят на себе обломки иного мира? Или, как слепцы, просто таскают на себе сокровища, даже не подозревая об их истинной, опасной природе?

В этот момент Паёк, привлечённый, видимо, вожделенным запахом мха из бабушкиной корзинки, шевельнулся. Марк почувствовал, как зверёк упирается носом в ткань куртки, пытаясь просунуться между пуговицами. Он прижал ладонью к груди этот шевелящийся, тёплый комочек, мысленно приказав: «Сидеть смирно! Тебя тут, приятель, за диковинку сочтут и сожрут живьём, с солью и перцем».

Поезд, наконец, тронулся, заполненный привычными звуками и запахами. Марк откинулся на жёсткую спинку сиденья, закрыв глаза, но покоя не было. Теперь он видел слишком много. Его старый, знакомый, предсказуемый мир внезапно оказался пронизан трещинами, сквозь которые просачивалась чужая, диковинная реальность. И он был, пожалуй, единственным, кто мог разглядеть эти трещины. Это осознание было одновременно головокружительным и пугающим.

Барнаул встретил его густыми, фабричными сумерками и привычным, оглушительным гомоном вокзала — рёвом двигателей, криками таксистов, плачем детей. Самым нервным моментом оказались турникеты. Марк с замиранием сердца, стараясь дышать ровно, проносил