сразу повернулись в сторону старика. Тот качнул головой — не сейчас, мол. Потом молча смотрел, как я чищу Буряточку.

— Хорошо, что с ней говоришь, — сказал наконец. — Лошадки это любят. Они, почитай, умнее нас. И хорошо, что сам за ней ухаживаешь, а молодёжь бывает ленится.

— Привычка, — ответил я. — Дома-то мы коней сами всегда холили. Никому не доверяли.

— Это верно, — кивнул старик. — А помнишь Сокола моего? Золотой был жеребец… пятнадцать лет меня носил. А вот знал ты, что кубанцы на кобылках наотрез отказывались ездить? Только на жеребцах.

Я покачал головой.

— Оно-то может и понятно. Жеребец он и в бою злее, и сам жеребым не станет. Думается мне, Дмитрий, коли зимой не перемрём, к граничной службе возвращаться будем. На много вёрст ездить. Надо бы тебе тоже жеребца раздобыть.

Он затянулся, выпустил дым. Я продолжал водить щёткой.

— Игнат Васильевич, а правда, что у богдойцев кони есть, которые мороз как наши держат? — спросил я.

— Правда, — кивнул он. — Монгольская порода зовётся. Там, в бассейне Амура, разводят. Тоже маленькие, лохматые. Читал я, что до сорока градусов холода им нипочём, могут в поле ночевать. Я бы такого жеребчика завёл, племя бы поправил. А то наши-то хороши, но мельчают помаленьку. Вот Буряточка твоя, чистокровная забайкальская, у неё и стать правильная, и ноги крепкие. А кобылка от неё да от монгольской, вот это была бы лошадь.

— Добудем, значит, — усмехнулся я.

Я дочистил Буряточку, похлопал по крупу. Потом сходил к костру, налил в кружку горячего, жирного чаю с каймаком. Вернулся к коновязи, сел на чурбак рядом с Игнатом Васильевичем. Буряточка потянулась мордой к кружке.

— Но, — отстранил я её локтем. — Не твоё.

Она фыркнула, но не обиделась. Ткнулась носом в плечо и замерла, глядя куда-то в сторону. Я отхлебнул чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Буряточка дышала рядом, пар из ноздрей уходил в темноту. Я сидел, выставив локоть в сторону, чтоб она не зашибла мордой, если опять потянется.

В лагере было тихо. Дозорные только на вышке перекликались, да рядом с нами всхрапывали лошади. А потом к коновязи подошли двое. Григорий и Фёдор.

— Не спится? — спросил Гриша.

— А тебе? — отхлебнув чаю, ответил я.

— Дозорные огни видели, — сказал Фёдор. — С дальней вышки. Богдойцы ближе, чем думали. Часа полтора ходу, не больше.

— Травин знает? — сразу же встрепенулся Игнат Васильевич.

— Знает. Сказал сидеть тихо, не высовываться до рассвета. Но мы… — Григорий понизил голос. — Мы хотим сходить, поглядеть. Своими глазами. А то сидим тут, как бабы.

Глаза у обоих блестели, но не от страха. Скорее от адреналина и нежелания просто так ждать врага.

— Травин отпустил? — спросил я.

— Не спрашивали, — усмехнулся Григорий. — А ты как думаешь?

Я поднялся, потрепал Буряточку по шее.

— Пошли. Только быстро и тихо. Игнат Васильевич, прикроете?

— Скажу, что вы багульник собирать пошли.

Мы собрались в минуту. Штуцеры, шашки да ножи. Револьверы наши уже были бесполезны, все пули растратили, когда отбивали нанайцев. Мы нырнули в темноту за частоколом, обогнули лагерь и ушли в лес.

Ночь стояла темная и безлунная. Пусть дождь и кончился, но тучи так и не разошлись. Ветки хлестали по лицу, и мы шли почти на ощупь, ориентируясь разве что на Гришино чутье и почти звериное зрение.

Через полтора часа лес начал редеть. Григорий поднял руку. Мы залегли за поваленными стволами.

Внизу, у реки, горели огни. Лагерь богдойцев раскинулся на широкой пойме, заняв всё пространство от берега до первых сопок. Между шатрами и палатками сновали фигуры. На воде стояли три больших джонки с высокими кормами и бамбуковыми мачтами. Ещё несколько лодок поменьше были у самого берега.

— Ничего себе, — выдохнул Фёдор.

Я считал про себя. Людей тут было сотни четыре, не меньше. Пехота строилась в колонны, видать перед ночным смотром. Конница держалась отдельно, у края лагеря. Пушки стояли на лафетах, прикрытые рогожей.

У большого шатра, чуть поодаль от остальных, стоял человек в светлом. Не в синем, не в тёмном, а в песочного цвета мундире, какого у богдойцев я раньше не видел. Высокий, долговязый дядька с рыжими бакенбардами. Он курил сигару и смотрел на реку, повернувшись к нам вполоборота.

— Британец, — выдохнул я.

— Чего? — не понял Фёдор.

— Англичанин. Смотри, мундир какой.

Григорий присвистнул сквозь зубы.

— Англичане-то им зачем? Они же с ними воюют, опиум этот…

— Воюют на юге, — сказал я, вспоминая школьную программу. — А тут, на Амуре, другие интересы могут быть. Или просто наёмник. Бывает, офицеры в отставке идут к богдойцам за деньгами.

Британец повернулся, и я смог разглядеть его получше. Лет сорока, с породистым, обветренным таким лицом. Знаки отличия на мундире я в свете костра так и не разобрал. Он что-то сказал офицерам рядом, те подобострастно закивали, побежали выполнять указания.

— Командует, значит, — прошептал Фёдор. — Не просто советчик.

Мы лежали, вжимаясь в сырую землю, и смотрели. Лагерь жил своей ночной жизнью, и богдойцы явно готовились к бою.

Глава 3

Мы лежали ещё с полчаса, запоминая, где и что в лагере противника находится, и выжидая, пока большая часть солдат не отправится спать. Григорий считал про себя, шевелил губами.

— Сотен пять, — сказал он наконец. — Значит, к ним подкрепление прибыло. Да и пушек этих кажись поболе стало… но вот, глянь, порох в бочках, у большого шатра выгрузили. Караульных немного, слава Богу.

— Лошади вон там, — показал Фёдор. — Сотни полторы, не меньше.

— Не помогут им лошади, — покачал головой я. — В такой грязище. Раз мы не сможем верхом атаковать, то и они не смогут.

— Надо возвращаться, — кивнул Фёдор. — Травину докладывать.

— Погоди, — я кивнул в сторону лагеря. — Если сейчас пошуметь, они до утра не оправятся.

— Ты что, сдурел? Нас трое. Тогда нас было пятеро, и то чудом ушли.

— Не, Жданов прав, — подмигнул мне Григорий. — Порох можно поджечь. Если рванет хорошо, и мы спокойно уйдем, и богдойцы считай без пушек останутся.

— Фёдор, ты сколько патронов взял? — спросил я.

— Десятка два. А что?

— Прикрывать нас будешь. Как шум поднимется, лупи по караульным. Мы с Гришей к бочкам сходим.

Фёдор кивнул и перезарядил штуцер. Григорий вытащил нож. Ещё минут двадцать лежали мы неподвижно, наблюдая за лагерем. Наконец, большая часть солдат и офицеров разошлась по палаткам и шатрам. Нам повезло, что Империя Цин считала эти земли своими и не шибко осторожничала. Казаки бы спать не легли на вражеской земле, пока донесения от всех разъездов не получили.

— Поползли, — кивнул я Грише.