сказал Хэнгэки, бесшумно подкравшийся прямо мне за спину. — Похлебка.

Я кивнул, вспоминая название традиционного нанайского супа. В прошлой жизни я его готовил всего раз или два. Пришлось постараться, чтобы выловить из памяти рецепт.

Полынь нужно варить дважды, чтобы горечь ушла. Я взял пучок сухой полыни, разломил, бросил в котелок. Вода закипела быстро, я подождал минуту, потом выловил траву деревянной ложкой, откинул на берестяной лоток.

Промыл холодной водой из берестяного ведра, отжал руками, чувствуя, как горьковатый сок стекает по пальцам. Снова бросил в котелок и залил свежей водой.

Пока полынь варилась во второй раз, я занялся рыбой. Ломти сома были твердыми, но для наваристого супа такие и нужны. Я порубил их на мелкие куски, ссыпал в миску. Потом разломал черемшу, чтобы пошёл запах.

Хэнгэки сидел неподвижно, словно жуткая статуя. Иногда он улыбался, но совершенно невпопад.

Я выловил полынь, на второй раз отжал и промыл в отдельной кадушке. Горечи почти не осталось, только тонкий, чуть терпкий запах. Теперь её можно было резать. Я мелко нашинковал траву и сложил в миску.

Поменял воду в котелке, дождался, пока закипит. После этого добавил рыбу.

— Гадата надо, — сказал Хэнгэки. Я обернулся. Он показал рукой на берестяной короб, где лежала мука.

Я понял. Мучная заправка, чтобы суп стал гуще и сытнее. Зачерпнув несколько горстей, я засыпал муку в миску. Потом налил туда немного холодной воды, размешал мутовкой, разбивая комки.

Помешивая суп ложкой, я влил в котелок получившуюся белую и вязкую, мутную жижу. Запах рыбы и трав разлился по жилищу шамана. Хэнгэки втянул ноздрями воздух, потом подмигнул мне. Я только покачал головой и вернулся к готовке. Понятно, почему этого парня боятся местные. По нему же дурка плачет.

Я добавил черемшу, посолил (своей соли у Хэнгэки не было, я использовал ту, что хранил в поясной сумке). Попробовал ложкой суп — горечи не осталось, только лёгкая полынная терпкость.

Я оставил котелок на краю очага, чтоб суп не кипел, а томился. В этот момент меня накрыло видением пляшущей в огне удаган. Не знаю уж, какой эффект имело варево, которое я приготовил. Но Хэнгэки, судя по всему, догадывался.

Когда я пришёл в себя, шаман зачерпнул ложкой, попробовал получившуюся похлёбку. Он долго жмурился, смакуя, и покачивал головой. Потом открыл глаза и посмотрел на меня.

— Хорошо, оленёнок. Ты тоже поешь, тебе ещё двух белых людей по дороге убивать.

Глава 2

Я замер с ложкой у рта.

— Каких белых людей? Откуда ты знаешь?

Хэнгэки усмехнулся, но ничего не ответил. Только махнул рукой, мол, ешь ещё.

— Нет, ты скажи, — настаивал я. — Откуда тебе знать, что будет?

— Духи говорят, — пожал плечами шаман. — Я слушаю. Сам поймёшь, когда их встретишь.

Я хотел ещё спросить, но понял, что это бесполезно. Шаман если решил молчать, его не переубедить. Я поднялся, собираясь уже уходить, но Хэнгэки остановил меня.

— Погоди, оленёнок. Ты про девку свою не спросишь?

Я обернулся.

— Про какую девку?

— Голубоглазая, анкальын, — сказал Хэнгэки, глядя на меня с насмешкой. — Которая не просыпается.

У меня внутри всё похолодело. Откуда он знает про Умку? Я ему про неё не говорил, Дянгу тоже молчал.

— Ты… откуда?

— Твоя третья душа рассказала, — усмехнулся шаман. — Она у тебя болтливая.

— Третья душа? — я покачал головой. — У меня одна душа, шаман. Казаки крещёные, мы в другое верим.

— Э-э, каданэ, — Хэнгэки прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Вы, белые люди, всё проще делаете. Боитесь потому, как дети. А у людей три души. Три!

Он поднял три скрюченных пальца, потряс ими перед моим лицом.

— Первая душа, это ханя. Самая главная. Она от предков идёт, от самого начала. Когда человек рождается, ханя приходит. Когда умирает — уходит. Ханя всегда одна и та же, из жизни в жизнь. Понял, оленёнок?

Я молчал, но он и не ждал ответа.

— Вторая душа, это ханя умуруни. Как тень, как отражение в воде. Она растёт с человеком, меняется, помнит эту жизнь. Любовь помнит, злость помнит, страх помнит. Это твоя личная душа.

Он загнул второй палец.

— Третья душа, это эгге. Самая маленькая, самая слабая. Может из тела выходить, во сне путешествовать, с духами говорить. Шаманы эгге учат летать. Когда человек умирает, эгге ещё немного с телом остаётся, потом уходит. Если человек сильно любил, сильно горевал, эгге может к другой душе прилепиться, за ней пойти.

Он загнул и третий палец, сжал кулак.

— Ты, оленёнок, когда в это тело вошёл, свою вторую и третью душу с собой принёс. А первая… первая тут уже была. Мальчика этого была… Димитри, правильно? — Хэнгэки переиначил имя парнишки на свой манер. — И ханя та никуда не делась, она всегда одна. Понимаешь?

У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил того, чьё тело занял. Молодого казака, отравленного проклятым душегубом Артамоновым. Но мальчишка не умер и не ушёл, а будто задремал, уступая мне место.

Хэнгэки покачал головой, и лицо его стало серьёзным, почти печальным.

— Знахаря вашего помнишь? Как зовётся…? Фельдшер, спасибо.

Я удивленно оглянулся. Кого-то шаман благодарит? В жилище были только мы.

— Он эгге Димитри убил, — продолжал Хэнгэки. — И умуруни его едва теплится.

— А его ханя? — спросил я. — Дмитрия?

— Ты меня чем слушаешь, оленёнок? Одна у вас ханя, на всех вас, на все перерождения. Ты с ним один человек, просто разный. Что ж вы оленята такие глупенькие? — разочарованно вздохнул шаман.

Я поглядел на него да и вернул шашку в ножны. Сперва у меня ещё были сомнения. Вдруг Хэнгэки просто из ума выжил? Но раз он знает и про Диму, и про Артамонова, значит и впрямь шаман.

— А теперь про свою любимую слушай, — Хэнгэки подался вперед, глаза его блестели в свете очага. — Девочка с голубыми глазами, анкальын. У неё тоже три души. Первая, ханя, — старая, древняя, много раз на землю приходила. Вторая, умуруни, — её нынешняя жизнь, там и ты, и всё, что с тобой было. А третья… — он сделал паузу. — Третья душа, эгге, ушла. Когда её ранили, те, южане. Нехорошо ранили. Ты тело спас, а эгге от страха улетела в плохое место.

— Откуда ты знаешь это?

— Я же говорю, оленёнок, а ты не слушаешь! Твоя эгге болтливая, — пожал плечами Хэнгэки. — Про всё мне уже рассказала, пока тут сидели. Но ты дальше про анкальын слушай. Её ханя помнит тебя. Та душа, что сквозь всё время течёт. Любит очень сильно