Я прицелился в офицера, снял его. Стоящий рядом Григорий положил следующего. Я вдруг понял, как скучаю по револьверу. Но богдойцы лезли и лезли. Они явно боялись брызжущего слюной британца куда сильнее, чем нас.

И тут раздался свист, от которого даже у нас, привычных, заложило уши. Травин подал сигнал местным. И в ту же секунду с фланга ударили союзники. Нанайцы и гольды даже не потрудились выйти из леса. Смертоносный рой стрел взвился в небо, а потом ударил в богдойцев. Местные били метко, с пятидесяти шагов попадали в лицо. Богдойцы заметались, пытаясь перестроиться, да было уже поздно.

— Открывай ворота! — заорал Травин.

Мы бросились вперёд. Я на ходу выхватил шашку и успел заметить, как британец разворачивает коня, пытаясь уйти. Рядом со мной, словно из ниоткуда, появился Дянгу. Он метнул нож с поразительной для старика прытью. Британец дёрнулся, схватился за плечо и вывалился из седла.

— Живым бери! — крикнул я Григорию.

Григорий подбежал, прижал британца к земле. Тот рычал, вырывался, но Григорий держал крепко.

— Вяжи его, — бросил я и побежал дальше.

Бой кипел по всему берегу. Казаки рубились с богдойцами, нанайцы и гольды наконец показались из леса. Вооруженные ножами и копьями, они вгрызались во фланг вражеского войска. Впрочем, мы так ловко смутили и без того дряблые ряды богдойцев, что слова «фланг» и «войско» можно было уже посчитать за жестокую иронию.

Я рубил, колол и отбивался. Всё смешалось в одно сплошное месиво. Только когда враги побежали, я остановился, тяжело дыша.

— Отходят! — заорал кто-то.

Богдойцы бежали по берегу, бросая оружие, топча друг друга. Нанайцы и гольды преследовали их, стреляли в спины.

— Вперёд! — крикнул Травин. — Не дайте им опомниться!

Бой кончился к обеду. Мы прижали богдойцев у самой воды, а когда те сдались, указали шашками на джонки. Дорезать тех, кто уже стоит на коленях, не по-казачьи. Мы не позволили им погрузить в джонки ничего ценного. Всё, что осталось в лагере, теперь принадлежало нам. Спасли немногочисленные оставшиеся богдойцы только свои lives.

— Трофеи собирайте, — распорядился Травин. — Всё, что ценное, в общий котёл. Лошадей уводите аккуратно.

Казаки пошли по полю, собирая ружья, патроны, ножи. Кто-то нашёл кошелёк с монетами, кто-то — серебряный перстень. Я первым делом отправился на полевую кухню и отыскал-таки настоящие сокровища. Специи. И жасмин, и кардамон, и перец, и гвоздику, и бадьян, и имбирь с корицей.

Следом я направился к самому ценному пленнику. Британец сидел у дерева, связанный по рукам и ногам. Рядом стоял Дянгу, поигрывал ножом. Григорий курил, сплевывая кровь.

— Как звать? — спросил я по-русски.

Британец усмехнулся, ответил с акцентом, но чисто:

— Bloody hell, you son of a whore! Christ Almighty! You filthy, bloody bastards! You've thrown in your lot with those slit-eyed savages and let them lay hands on an officer of Her Majesty!

— Что говорит? — переспросил Дянгу так, будто бы я понимал британца.

— Ругается, — пожал плечами я.

— Так долго? — с сомнением произнёс Григорий.

Тут британец плюнул в Дянгу, за что сразу же получил от меня сапогом в нос. Это привело офицера Её Величества в чувство.

К нам подошёл Терентьев. Он с интересом наблюдал за происходящим, даже посмеивался.

— Вань, ты по-английски хорошо понимаешь?

— Ну чуток, — пожал плечами Терентьев. — Ху ар ю, сон оф, а бич?

Британец разразился новой порцией ругательств. Но в пожилых людей больше плевать не осмелился, поэтому и мы решили к лишнему рукоприкладству не прибегать.

— Вот ар ю дуинг хир? — продолжал Терентьев.

Британец помолчал, потом кивнул в сторону своей седельной сумки. Гриша высыпал содержимое на землю. Мы разобрали патроны для револьверов, Терентьев забрал хорошую трубку из слоновой кости и кисет табака. А потом мы заметили карту. Развернув её, обнаружили неплохо зарисованные богдойцами местные сопки и реки. И много крестиков.

— Здесь, — сказал Дянгу, тыкая пальцем в один из крестиков. — Золото. Старики говорили.

— Голд? — переспросил Терентьев у пленника.

— Bloody hell! What else, you idiot?

— Сдаётся мне, какой-то мандарин решил самоуправством заняться. Связался с британцем, раз он всё ещё Их Величество поминает, отдал ему свои войска за долю. И отправил сюда, золото мыть, — заключил я.

— Травину доложим, — кивнул Терентьев. — Звучит складно.

Трофеи мы делили до вечера собравшись уже всей гурьбой в лагере. Пушки богдойские — три штуки — на барбакан установили. Ружей на бережку осталось штук двести, но все старые, фитильные. Терентьев покрутил одно в руках, да плюнул.

— Дрянь, а не ружья. Пока фитиль запалишь, тебя три раза убьют.

— Порох у них тоже плохой, — добавил Гаврила Семёнович. — Слабый. Надо с нашим мешать, чтоб нормально бил.

— Мешать будем, — кивнул Травин. — Всё пригодится.

Нанайцы и гольды взяли свою долю неплохими стрелами и луками, да богдойскими ножами. Монеты дурацкие китайские, с дырочкой в центре, мы решили сгрузить в общий ларец. На случай, если богдойцы в следующий раз приплывут торговать.

Гриша и ещё несколько наших урвали себе офицерские флакончики с нюхательным табаком. Травин нашел ларец с каким-то китайским домино, чему очень радовался. Но поскольку играть в это домино умел только он и Терентьев, веселье его было недолгим.

А когда я вернулся в свою землянку, обнаружил там спокойно сидящую на кровати Умку.

— Есть хочу, — только и успела сказать она.

Я не сдержался, рванулся к девушке и заключил её в объятия.

— Да ладно тебе, железный человек, — засмеялась Умка. — Не померла же.

— Я так рад, что обошлось…

— Был бы рад, уже бы накормил, — буркнула Умка, и только тогда я, со смехом, выпустил её из объятий.

— Сейчас соображу что-нибудь, — улыбнулся я.

— Только с мясом! — пригрозила мне пальцем девушка. — У нас с тобой долгий разговор будет послезавтра.

— А почему послезавтра?

— Хэнгэки сказал, — Умка вдруг стала очень серьёзной. — Что завтра тебя опасность поджидает. Так что я с тобой пойду.

Наутро, когда лагерь пришел в себя после боя, Травин отправил меня на разведку. Нужно было найти место, отмеченное на карте, да проверить, что там за золото. Гриша и Федя вызвались со мной. Дянгу мы взяли как проводника. Умка же и вовсе никого и ни о чём не спрашивала. Просто молча собралась в дорогу.

— Точно сейчас не хочешь поговорить? — спросил я её перед выходом.

— Помрёшь, обсуждать будет нечего, — усмехнулась она. — А живой останешься, двойная радость.

— Разговор-то хоть приятный будет?

Умка только подмигнула и ущипнула меня за щеку. Больше эту тему и не поднимали.

Тропа вела сперва вдоль Зеи, потом в сопки. Места эти были дикие, даже местными