Терентьев перевёл. Британец сжал губы и уставился в сторону реки.

— Вы его не допрашивали с Травиным? — спросил я у Ивана. Тот качнул головой.

— Да всё не до того было. Хотя, можем сейчас попытаться, раз Михаил Глебович с урядниками занят.

Я кивнул. Мы уселись рядом с британцем. Иван сперва спросил, что британец здесь забыл. В ответ нас обозвали крестьянами. Ваня не удержался и всё-таки стукнул британца. После этого пленник стал чуточку сговорчивее, хотя спесь так и не сошла.

— Скажи ему, ежели всё расскажет, может, сотник его не повесит. Будет сидеть тут, похлёбку жрать, да в речку плевать.

Британец заговорил нехотя. Он цедил слова сквозь зубы, часто срываясь на уже знакомые нам «бастарды» и «бладихелы». Терентьев переводил, то и дело переспрашивая и уточняя.

— Мандарин, — пересказывал слова британца Терентьев, — большой начальник. Северной провинцией заправляет, что у самой границы. Золото тут было, ещё при старых царях богдойских. Теперь, когда на юге всё совсем крахом пошло, этот мандарин хочет снова начать золото добывать. Хотел местных в рабы увести, чтобы сутками намывали.

Я сжал кулаки. Жаль, до мандарина этого мне не добраться было.

— Этого наняли, — кивнул Терентьев на британца, — вроде как советником по военной части. А тот, с ружьем, учёный был, приятель его.

— Спроси, сколько ещё отрядов?

— Так уже, — усмехнулся Терентьев. — Не знает он. Мандарин чужакам не слишком доверял.

Я кивнул. Разговор с пленником был окончен. Как раз к этому моменту серое утреннее небо снова затянуло тяжелыми тучами. Но вместо дождя посыпалась мелкая ледяная крупа.

— Град, что ли? — удивился Терентьев, подставляя ладонь.

Крупинки таяли на коже, оставляя холодные капли. Ветер с Амура усилился, разбиваясь о стены частокола и проскальзывая сквозь щели.

— Не град, — сказал я, глядя на небо. — Это крупа ледяная. К заморозкам.

Терентьев кивнул.

— Игнат Васильевич говорил, что как только начнётся, надо лошадей в тепло заводить. А то копыта отмерзнут.

Мы пошли к коновязи. Игнат Васильевич уже руководил строительством стойла. Мы с Иваном присоединились к нему, и практически весь день были заняты. Зато к закату лошадки были хоть и в относительном, но тепле. Не изба, конечно, но от ветра и снега они были защищены.

Ледяная крупа к вечеру посыпала ещё сильнее. Она уже не таяла на земле, а ложилась белым налетом на траву, на недостроенные избы. Самой большой оставалось только крышу положить.

Я вернулся в свою землянку. Умка сидела у очага, подбрасывала ветки в огонь.

— На неделе может, уже снег пойдет, — сказал я, стряхивая с плеч ледяную крупу.

Умка обернулась, посмотрела на меня своими голубыми глазами.

— Хоть узнаешь, что такое холод, железный человек, — сказала она просто.

Глава 5

Утро встретило меня первым настоящим морозцем. Грязь наконец схватилась, покрылась хрустящей твердой коркой. Я вдохнул холодный воздух и сразу направился к конюшне. Буряточку проведать, да и дел там еще невпроворот — крышу до ума доводить надо.

Игнат Васильевич уже был на месте. Рядом с ним и Дянгу, видимо, подружившийся с конюхом за это время. Старики сидели на корточках у входа, смолили одну трубку на двоих, да щурились на утреннее солнце.

Поприветствовав стариков, я вошел в конюшню. Ряды наших лошадей значительно пополнились за счет трофейных новичков. Те выглядели так, словно все характерные черты нашей забайкальской лошади взяли и выкрутили на максимум. Низкорослые (еще ниже наших), лохматые (прям как наши), с диковатым взглядом и толстой, почти медвежьей шеей. Шерсть на богдойских лошадках свалялась войлоком, грива торчала во все стороны.

Я подошел к Буряточке, потрепал по теплой морде. Она ткнулась мне в плечо, дохнула паром в лицо. Игнат Васильевич, оставив трубку Дянгу, вошел следом за мной.

— А это кто? — кивнул я на лохматых новичков.

— Монгольская порода, я ж рассказывал уже, — Игнат Васильевич поднялся, отряхнул полы тулупа. — Хорошую добычу мы захватили, Дмитрий.

Я подошел ближе. Один из новеньких, рыжий жеребец, покосился на меня, дернул ухом. Его соседи, напротив, с опаской отпрянули в сторону. Я усмехнулся и погладил жеребца по морде. Тот невозмутимо принялся искать у меня в руке угощение.

— Хорош? — спросил я.

— Ты чем меня слушал, Дмитрий? Для этих мест лучше не бывает, — старик аж причмокнул. — Ноги короткие, это да. Но копыто какое? Твердое, да широкое, чтобы и в снег не провалиться, и по насту не скользить. Грудь, что твое коромысло! Воздуху много за раз наберет. А шерсть! У них, у монгольских, подшерсток такой, что в самый лютый мороз в поле ночевать могут. Наши забайкальские тоже крепкие, но эти прям хороши.

Я присвистнул. Конь и впрямь выглядел мощно. Неказистый, конечно, на выставку в Петербург не повезешь. Но в хозяйстве, да еще и в таком климате, просто находка.

— А в бою они как?

— Да как наши, может, даже лучше. Сколько веков на монгольских лошадях в бой ходили. Они и выносливые, и умные, и послушные.

— Ну, а как назвали этого красавца?

— А никак пока. Привыкнуть надо, имя само придет. — Игнат Васильевич хитро прищурился, глянул на Буряточку, потом на жеребца. — А ты не хочешь на него права заявить? А то лошадок мы еще не делили.

Я рассмеялся:

— Сперва надо, чтобы он меня полюбил, Игнат Васильевич. А то глядит волком.

— Слушай, Митя, если начнем границы стеречь и в бой ходить, негоже тебе на кобыле ездить, — устало проговорил старик, крякнув, почесывая отросшую уже щетину. — Это дело мы в переходе были должны, да в хозяйстве Буряточка полезна. Но в бой казаки отродясь на жеребце ходил.

— Игнат Васильевич, знаю я. Как будем лошадок делить, я этого курчавого себе выпрошу.

— Вот и правильно. А пока, давай, полезай на крышу. Вон там тес уже натаскали, мох в мешках. Я снизу буду подавать, а ты крепи.

Крыша у конюшни была почти готова, оставалось только край закрыть да конек положить. Я вскарабкался по приставной лестнице, уселся на стропила верхом. Игнат Васильевич подал мне охапку бурого сухого мха, перемешанного с соломой.

— Клади плотнее, — по-отечески проворчал Игнат Васильевич. — Щели не оставляй. Потом глиной замажем.

Я принялся укладывать мох между бревнами, стараясь, чтобы не оставалось пустот. Дело нехитрое, но требовало сноровки, которой ни у меня, ни у настоящего Димы не было. Пальцы быстро замерзли, я то и дело дышал на них, но это слабо помогало. Разок я даже чуть не кувыркнулся со стропил, слава Богу, в последний момент удержал равновесие.

— Помрешь, Митька, — подмигнул мне Игнат Васильевич, пригрозив пальцем. —