Я рассмеялся, конечно, но шуточная угроза все равно придала сил. Закончив с утеплением, мы сразу же приступили к крыше. Снизу Игнат Васильевич подавал длинные строганые лиственничные доски.

— Гляди, — крикнул он, — тес клади так, чтоб верхняя доска на нижнюю, прямо на вершок напускала. Тогда вода скатываться будет, а внутрь не попадет. И гвоздей жалеть не стоит.

Я слушался, подгонял доски, да молотком работал. Внизу, в стойлах, лошади поглядывали на нас, временами всхрапывали, когда на них падал мох и сено. Когда я закончил с тесом и спустился вниз, разминая затекшие руки, Игнат Васильевич похлопал меня по плечу:

— Молодец. До весны точно простоит, вот те крест.

Я подошел к Буряточке, обнял ее за шею. Лошадка ткнулась мордой мне в плечо, и вдруг я увидел, что тот богдойский жеребец, которого я раньше приметил, пялится на нас. Не зло, но точно настороженно. Неужто богдойцы так плохо с ними обращались, что лошадки даже такой простой ласки не знали?

— Привыкай, парень, — сказал я ему. Отпустил Буряточку, подошел ближе к монгольскому скакуну и провел рукой по его теплой морде.

Игнат Васильевич только фыркнул. Следом зафыркал и смущенный жеребец.

Шум в лагере поднялся ближе к обеду. Я как раз чистил Буряточку: водил скребницей по боку, вычесывая свалявшуюся шерсть. Игнат Васильевич возился с жеребцом, пытался подойти поближе, но тот все пятился.

Из-за частокола донесся конский топот и голоса, да бряцанье сбруи. Травин, Гаврила Семенович и еще полдюжины урядников въезжали в лагерь. Лица у всех были хмурые и сосредоточенные.

Мы с Игнатом Васильевичем пошли к большому костру, где уже собирались казаки. Травин спешился, бросил поводья подскочившему парнишке и подошел к огню греться. Гаврила Семенович встал рядом, набычился, поправил фуражку. Остальные урядники о чем-то переговаривались со своими — иркутские с иркутскими, читинские с читинскими.

Когда народу собралось достаточно, Травин поднял руку, призывая к тишине.

— Казаки! — сказал он. — Дело такое. Первые поселенцы должны были прийти к нам на плотах еще три дня назад. Выехать они должны были с генерал-губернатором, потом уже сами. Мы их ждали, вы знаете. Люди семейные, старообрядцы из-под Тарбагатая. С ними старики, дети, бабы. И вот их нет до сих пор.

В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то начал между собой переговариваться. Гаврила Семенович разок цыкнул, и казаки виновато опустили головы.

— Плоты могло разметать, а могли поселенцы и с богдойцами повстречаться, — продолжал Травин. — Люди могли оказаться в воде, на берегу, без еды и теплой одежды. Если они живы — им надо помочь. Если нет, надо хотя бы похоронить по-христиански.

— Где их искать? — спросил Григорий, выходя вперед.

— Вверх по Амуру. Верст тридцать, может, пятьдесят. Они должны были держаться левого берега. — Травин обвел взглядом собравшихся. — Мне нужны добровольцы. Мороз ударил, грязь схватилась. Кто готов выступать?

Первыми тут же отозвались я, Григорий и Федор. Терентьев шагнул вперед, молча кивнул. Гаврила Семенович вышел к нам, встал рядом.

— Старшим пойдешь ты, Гаврила, — обратился Травин к рябому уряднику. У меня, да и у всех байкальских, сразу поднялось настроение. Сотник именно нашего урядника среди всех выделял. — Опыта у тебя больше всех. Если наткнетесь на богдойцев, в бой не вступайте без нужды. Ваше дело людей найти.

— Понял, Михаил Глебович, — снял фуражку урядник. — Нам бы припасов, на всякий случай. Бересты на розжиг и сушняка, если гостей придется из реки вылавливать и отогревать. Одежды может сразу заготовить.

Травин кивнул, и начались сборы. Теплая одежда, еда, котелки — все, что может пригодиться при спасении поселенцев. Благо забайкальские лошадки выносливые, и лишние пару тюков погоды не сделают.

Я быстро сбегал в свою землянку, перебрал припасы. Крупа, сало, соль, сушеные коренья, горсть сухарей. Все это ссыпал в холщовый мешок, который надо было еще приторочить к седлу.

Умка сидела на полу, позади меня, и молча смотрела, как я утрамбовываю мешок. В свете жирника ее бесконечно голубые глаза блестели.

— Уходишь? — наконец спросила она тихо.

— Надо, — ответил я, затягивая ремешок. — Поселенцы там, поди, замерзли уже. Надо торопиться, если хотим спасти хоть кого-то.

Умка поднялась на ноги и шагнула ближе, остановилась у меня за спиной. Я чувствовал ее дыхание, легкий запах дыма и сухой травы, которыми всегда от нее пахло. Она протянула руку и поправила съехавший ворот моего тулупа.

— Воротишься? — спросила она так же тихо.

Я обернулся. Она стояла совсем близко, и впервые в ее глазах не было уверенности в моей неуязвимости. Будто бы все слишком сильно изменилось после встречи с Амбой.

— Ворочусь, — сказал я. — Куда я денусь.

— Бабушка не приходила больше, — покачала головой девушка. — Духи молчат. Я как будто снова обычная анкальын.

Умка вдруг сунула руку за пазуху своей куртки и вытащила маленький кожаный мешочек на сыромятном ремешке.

— На, — шепнула она мне в лицо, и мне захотелось закрыть глаза, чтобы укрыться в запахе ее дыхания, таком пряном и травянистом. — Надень.

Я взял мешочек, повертел в руках. Он был легким, и, судя по весу и звуку, наполнен маленькими косточками.

— Что это?

— Амулет, — Умка пожала плечами, будто это само собой разумелось. — На удачу.

Я улыбнулся и хотел было прижать девушку к себе, но Умка мягко отстранилась.

— Надень, — повторила она. — Я сама его для тебя делала.

Я надел ремешок на шею, оставив свисать снаружи. Прятать что-то шаманское под рубаху, там, где был нательный крестик, я не хотел. Умка кивнула, удовлетворенная.

Я уже взялся за походный мешок, когда она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне. Крепко обхватила руками за пояс. Я замер на секунду, а потом обнял ее в ответ.

— Только вернись, обязательно, — шепнула она куда-то мне в грудь. — Я все твои три души из-под земли достану и в узел скручу, если посмеешь помереть.

Я поцеловал ее в макушку, стараясь не посмеиваться над трогательными угрозами девушки. Мы постояли так несколько минут, и я просто прижимался носом к черным, как смоль, волосам Умки и вдыхал запах мороза и трав.

Анкальын отстранилась, отступила на шаг, и лицо ее снова стало невозмутимым.

— Иди, — сказала она. — А то передумаю и не пущу никуда.

Я рассмеялся, закинул мешок на плечо и вышел из землянки. На пороге я обернулся. Умка стояла в проеме, подсвеченная сзади тусклым огнем жирника, и смотрела мне вслед. Потом сразу же отвернулась, словно дел у нее было невпроворот. Я улыбнулся ее спине и пошел дальше.

Игнат Васильевич уже ждал у коновязи. Он глянул на меня,