Он сидел у входа и курил свою трубку, явно наслаждаясь первыми морозами.

— Аси, — сказал я.

— Аси, — ответил Дянгу, поглядывая на нас с хитрой усмешкой. — Чего пришли, казаки?

Я, как сват, шагнул вперёд и огляделся. Неподалеку стояла деревянная ступка, в которой Чуруна, видать, толкла рыбу. Я поднял её, перевернул вверх дном и проговорил негромко:

— Брошу тут без дна, будут отец и мать без ума.

На звук голосов выглянула Чуруна, что-то пискнула и снова вернулась в полуземлянку. Дянгу усмехнулся, но промолчал. Потом, видимо знакомый с казачьими традициями откуда-то, отошёл в сторону, чтобы не стоять в проходе и не мешать Терентьеву.

Я с благодарностью кивнул старику и обернулся к Ивану. Тот, сняв папаху, размахнулся и ловко кинул её в дверной проём. Папаха упала посреди землянки. Мы замерли в ожидании.

Прошла минута, другая. Чуруна, опустив взгляд, снова выглянула на мгновение и тихо сказала что-то отцу по-орочски. Дянгу кивнул, взял из её рук папаху. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал ещё холоднее. Терентьев сжал кулаки так, что у него побелели костяшки. Прижав папаху к груди, он поднялся на ноги.

— Заходите, казаки, — позвал он. — Будем говорить.

Терентьев с шумом выдохнул. Я хлопнул его по плечу, и мы вошли следом за Дянгу внутрь. В полуземлянке было тепло, пахло травами и сушёной рыбой. Мы уселись у очага, что стоял в центре. С одной стороны мы с Иваном, с другой — Дянгу и пунцовая, как свёкла, Чуруна. Я начал, как водится, иносказательно:

— Дорогой мой Дянгу, говорят, у вас курочка подросла, а у нас кочеток бьётся. Нельзя ли их свести вместе на один шесток?

Дянгу затянулся трубкой, выпустил дым.

— Ты уж прости, казак, но Дянгу не знаю, что по вашему обряду отвечать.

— Да как сердце скажет, так и отвечай, отец, — ответил Терентьев.

Тогда Чуруна что-то зашептала Дянгу на ухо. Видать, хитрый Иван её всему обряду уже обучил, до того как свататься.

— Курочка моя у очага сидит, рукоделием занята, — запинаясь, повторял за дочерью Дянгу. — А кочеток ваш, сам каков? Не заклевал бы?

Иван выпрямился во весь рост, положил руку на сердце.

— Я, Иван Терентьев, казак Иркутского полка, буду Чуруну любить и жаловать, ничем не обижать, беречь пуще глазу. Слово даю.

Дянгу поглядел на него долго, потом перевёл взгляд на меня:

— Казак видный, Дянгу не спорит. Но у орочей так не бывает, чтобы просто так дочь отдать. Калым платить надо.

— Что просишь? — спросил я.

— Две лошади. И шкуру соболью на свадебный халат Чуруне. Есть обычай: невеста к жениху идёт с посохом оногда, чтобы духов отгонять. И калым нужен, чтоб знали, что дочь Дянгу не задаром отдаёт.

Я переглянулся с Иваном. Тот кивнул.

— Согласны, — сказал я. — Две лошади и соболь. Свадьбу через месяц играть?

— Через месяц, — кивнул Дянгу. — Ты скажи, Иван, настаиваешь, чтобы Чуруна по вашему обряду косы плела, с подружками прощалась?

— Не настаиваю, — ответил Терентьев. — Мы по-нашенски её просим, вы по своему её и отдавайте.

Дянгу протянул руку. Иван ударил по ней. Рукобитие произошло, а значит, сватовство удалось.

— Теперь всё, — сказал старик. — Чуруна твоя, казак. Считай, просватана.

Чуруна, услышав это, расцвела, поднялась от очага, подошла к Ивану. Дянгу передал ей обратно папаху и, по казачьему же обычаю, девушка надела её Терентьеву на голову. Иван просиял, взял её за руки.

Мы выпили чаю с каймаком, поговорили о том о сём. Дянгу рассказывал, как сам женился, какой калым платил, как Чуруны мать посох оногда несла и три раза вокруг очага обходила, прежде чем в дом к нему войти.

— А ты, — обратился он к Ивану, — не обижай. Чуруна добрая, нежная, как её мать. Если обидишь, Дянгу твою тень в лесу похоронит.

— Не обижу, — твёрдо сказал Иван.

Возвращались в лагерь уже затемно. Иван шёл и улыбался во весь рот, как мальчишка.

— Ну что, дружка, — подмигнул он мне. — Теперь твоя очередь.

Я только отмахнулся. До сватовства ли мне, когда Умка считай и есть моя жена. Первая душа, мать её растак. Впрочем, мысль сделать всё правильно и по традиции засела где-то глубоко и не отпускала.

Спокойная и тихая жизнь в лагере продолжалась. По большей части я был свидетелем того, как развивались отношения между Агафьей, Федей и Гришей. Не в том смысле, что специально, из любопытства, отирался где-то неподалёку, но всегда так выходило, что я работал на улице, когда ребята приближались к землянке вдовы Татиной.

Федька, коренастый и тихий добряк, ухаживал за Агафьей по-простому. То дров подвезёт к старообрядческой части лагеря, то рыбы свежей принесёт, то просто подойдёт, постоит рядом и уйдёт, счастливый. Агафья сначала дичилась, но потом привыкла, стала ему улыбаться, могли даже словом перекинуться.

Гришка же, умный и статный, с мрачным огоньком в глазах, действовал иначе. Он пришёл к Агафье с подарком. Принёс красивый платок из тех трофеев, что мы когда-то у речных пиратов взяли. Платок был шёлковым, с золотой нитью, и для здешних мест был неслыханной роскошью. Агафья приняла его, покраснела, но глаза её засияли.

Гришка говорил с ней свысока, немного покровительственно, но она, казалось, этого не замечала. Мне было не с руки вмешиваться, так что я старался уйти подальше, когда Григорий приближался к землянке вдовы Татиной.

Федька тоже видел всё это и молча страдал. Ничего не говорил, только в работе искал утешение. Его мне было жалко, да и дружили мы с ним куда дольше, чем с Григорием. Так что мы с Умкой всё чаще вечерами приглашали Федю к себе. Вместе пели грустные песни, болтали о том и сём.

Фёдор как-то попросил Умку помочь ему советом, но та ответила просто: «Дай Григорию всё испортить». Федька поначалу не поверил анкальын.

Но как-то вечером, когда казаки собрались у большого костра, Агафья пришла вместе со вдовой Татиной просить муки взаймы. Дело было обычное, никого не удивило. Гришка, увидев её, поднялся, подошёл и заговорил. Самого разговора мы не слышали. И вдруг, непонятно какая муха его укусила, он прикрикнул на девушку:

— Без тебя, что ли, старуха муку не принесла? Сидела бы дома, баба, а не перед неженатыми казаками вертелась!

Агафья вздрогнула и побледнела, в глазах у девушки блеснули слёзы. Она развернулась и убежала в темноту.

Вокруг костра повисла тишина. Федька вскочил, посмотрел на Гришку с такой злостью, какой я в нём никогда не видел, и бросился следом.

— Агафья! — крикнул он в темноту. — Постой!

И скрылся в той же темноте, что