— Не ленись, мешай снег с землёй! — Крикнул Иван, накладывая в ведро мокрую кашу.

— Держитесь! — завопил Травин, показывая на новый очаг.

Гришка с Федькой кинулись туда с ведрами. Федька поскользнулся, но Гришка успел подхватить его и оттащить. Мгновение — и земля на том месте с шипением осела, выпустив клуб дыма.

— Благодари, — буркнул Гришка, отряхиваясь.

— Угу, — хмуро ответил Федька.

Мы бились с огнём до полудня. Дянгу ходил по краю, прикладывал ладонь к земле, в одном месте велел копать глубже — наткнулись на слой тлеющей листвы в пол сажени глубиной.

— Часто такое бывает? — поинтересовался я, не переставая работать лопатой.

— Раньше было реже, — ответил старик, посматривая на дымящуюся землю. — Теперь чаще. Лес сохнет, зимы теплеют. Духи огня сердятся, потому что люди перестали лес беречь.

— Может, и правда, мы много лесу порубили за осень… — сказал я, не столько соглашаясь, сколько размышляя вслух.

— Может, — Дянгу не стал спорить.

К вечеру вернулись в лагерь. Умка, увидев меня, молча обняла.

Травин собрал всех у костра:

— Спасибо старику за науку. Теперь будем знать, как с таким огнем управляться.

Дянгу неспешно покуривал трубку:

— Не хвалите. Духи огня не успокоились, только затаились. К весне опять может вспыхнуть.

Казаки переглянулись, но спорить не стали — слишком свежи были воспоминания.

Я зашел в землянку, скинул прожженный тулуп. Умка сидела на корточках у очага, перебирая мою походную сумку. Она лихо вытряхивала песок, расправляла ремешки. Увидела меня, кивнула на лавку:

— Садись.

Я повиновался. Она подошла с мокрой тряпицей, взяла мою руку, молча начала стирать сажу. Я смотрел, как её пальцы скользят по моим ладоням, как сосредоточенно она выскребает грязь из-под ногтей. В землянке было тихо, только потрескивали угли в очаге.

Закончив с одной рукой, она принялась за другую. Я не говорил ни слова — она не любила, когда мешали. Когда сажи не осталось, она подняла мою ладонь, повернула к свету, проверила. Коснулась мозолей на пальцах, на секунду задержала руку в своей. Потом отпустила, поднялась, взяла с полки берестяной туесок.

— Есть будешь? — бросила она.

— Буду.

Она достала вяленую рыбу, разломила на куски, выложила на дощечку. Рядом поставила кружку с горячим чаем. Я взял кусок, она села напротив, поджав под себя ноги, и смотрела, как я ем.

— Ты чего? — не понял я.

— Смотрю, — пожав плечами, сказала она.

Я усмехнулся, протянул ей рыбу. Она покачала головой, но потом взяла, откусила маленький кусочек.

— Я подшила твои сапоги, — сказала она, продолжая жевать.

Я глянул. Сапоги стояли у печки, сушились. Подошва аккуратно прошита сыромятным ремнём, голенища вычищены.

— Спасибо, — промямлил я.

— Не за что. Сиди, ешь, — она отвернулась к очагу, подбросила ветку.

Я доел рыбу, отпил чаю. Умка молча смотрела на огонь. Потом вдруг поднялась, подошла ко мне, с силой провела рукой по моим волосам, будто проверяла на вшей.

— Сажа в волосах. Ты похож на медведя после пожара, — усмехнулась она.

Она взяла гребень из кости, встала за спиной и методично начала вычесывать. Я чувствовал её пальцы, когда она касалась шеи и когда тянула, распутывая колтуны.

Мы долго так сидели. Она вычесывала сажу, я смотрел на огонь. В землянке было тепло, пахло дымом и сухой травой.

— Готово, теперь не страшно на люди показываться. — она вздохнула, наконец убирая гребень.

Я повернулся, хотел что-то сказать, но она приложила палец к моим губам.

— Молчи. Завтра опять полезешь куда-нибудь. А сегодня сиди.

Она села рядом, прижалась плечом к моему плечу, и мы смотрели на угли. Снаружи свирепствовал ветер и никак не мог нас найти.

Ночью я вышел из землянки. Спать не хотелось, слишком устал, чтобы уснуть. Да, и в голову лезли надоедливые мысли. Над лагерем висело звездное небо, усыпанное мириадами светил. У конюшни маячила фигура. Гришка сидел на чурбаке, курил трубку, смотрел куда-то в темноту.

— Не спится? — уточнил я.

— И тебе? — он подвинулся, освобождая место.

Я сел рядом. Монголик высунул морду из стойла, фыркнул.

— Ты на пожаре-то сегодня молодец, не растерялся— похвалил Гришка после паузы.

— Ты тоже.

— Я-то что, я больше по шашке, — он усмехнулся, выбивая пепел. — А ты всё с едой да с лошадьми, а вон как полез, не хуже любого справился.

— Дянгу подсказывал.

— Дянгу мудрый, но говорить и делать — вещи разные.

Мы помолчали. Где-то за сопками ухнула птица, и снова стало тихо.

— Гриш, ты про Агафью не думаешь?

— Думаю, а толку? Она с Федькой подружилась.

— Может, оно и к лучшему?

— Спать пора, — резко закончил Гриша.

Он ушёл в темноту, а я ещё посидел немного, глядя на звёзды. Потом вернулся в землянку. Умка спала, свернувшись калачиком. Я лёг рядом, прикрыл её тулупом. Она во сне придвинулась ближе, и я слушал ее мерное посапывание.

Утром мы сходили проведать место пожара. Всё было спокойно, только чёрные пятна выжженной травы напоминали о вчерашнем. Иван усмехнулся:

— Вот так живёшь: богдойцев ждёшь, а тут земля под ногами загорается.

— Тайга своё знает, — подхватил я.

Вернувшись, я пошел к конюшне. Буряточка нуждалась в чистке, да и Монголик, которого Гришка не всегда успевал холить, смотрел виновато. Игнат Васильевич уже был там, раздавал овёс.

— Принимайся, Дмитрий. Пока молодёжь отсыпается, мы с тобой и управимся, — кивнул он.

Я взял скребницу, подошёл к Буряточке. Она ткнулась мордой в плечо, дохнула теплом.

— Хорошо, что сам за ней ходишь. А то иной раз смотрю: казак на коне красуется, а как до ухода — лошадка немытая, непричесанная. Это ведь не просто скотина, Дмитрий. Это товарищ.

— Знаю. В станице нас с детства учили: конь казачью душу чует. Обманешь его — он тебя и не простит, и в бою подведёт.

— Верно. Я вот Сокола своего, царствие ему небесное, с году приучал. Жеребец был — золото, а характер — бес. Бывало, на него никто сесть не мог, а я как подошёл — он голову склонил, будто признал. И пятнадцать лет потом носил, ни разу не подвёл.

— А откуда он у вас взялся?

— На ярмарке выменял. У бурят. Те лошадей понимают, ох как понимают. Монголик вон, тот же корень. Крепкий, выносливый. Ты к нему поприглядывайся. Весной, может, твоим станет.

Я перешёл к Монголику. Тот покосился, но дал провести щеткой по гриве. Шерсть у него была густая, свалявшаяся. Работа предстояла долгая.

— Игнат Васильевич, как вы лошадей на морозе держать будете? Конюшня у нас ладная, но до весны ещё далеко.

— Дровами запаслись, сеном тоже. Травин вчера говорил,