напряжение. Нанайцы, стоявшие вокруг, держались настороженно, глядя то на нас, то на старейшину, то на дымок, что поднимался из-за фанз.

— Мы пришли миром, — сказал я. — Верни пленных. Орочей. Женщин, детей. Они под нашей защитой.

Вожак усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз.

— Под защитой? Вы их от богдойцев защитили. Мы помогали вам в бою. А теперь орочи ослабли, мужчин у них почти не осталось. Кто их зимой кормить будет? Кто зверя бить будет? Мы сами их защитим. Так надо духам.

— Духам? — Гришка шагнул вперёд, и снег скрипнул под его сапогом. — Или тебе?

Старейшина не ответил. Только снова усмехнулся.

— Верни пленных, — повторил я. — По-хорошему.

— А если не верну? — предводитель скрестил руки на груди, и я заметил, как за его спиной двое нанайцев переглянувшись, положили руки на луки. — Что вы сделаете, казаки? Войной пойдёте? Людей у вас мало, лошади на морозе слабеют. А мы по зиме воюем лучше. Каждый нанаец в тайге как дома.

— Тогда мы вас под защиту возьмём, — Гришка положил руку на шашку, и сталь тихо звякнула, выходя из ножен на вершок. — Перебьем мужчин, остальных к себе определим. Тоже защита.

— Смелый казак, — старейшина не дрогнул, но я заметил, как бледнеют его пальцы на поясе. — А весной богдойцы вернутся. Кто вам тогда поможет? Мы? Или те, кого вы убили?

Повисла тишина. Я чувствовал, как Гришка закипает, как Федька переминается с ноги на ногу, как нанайцы за спиной старейшины сжимают луки. Ветер нёс запах дыма и сушеной рыбы.

— Эх, ты! — сказал я, и старейшина вздрогнул. — Мне Амба твоё имя нашептал.

Батой побледнел. Потом усмехнулся, но усмешка вышла натянутой, а уголок рта против воли задёргался.

— Дурак ты, казак! Тигры имён не шепчут.

— Амба не простой тигр, — я сделал шаг вперед, подошел почти вплотную. От него пахло дорогой тканью и одновременно страхом — резким, кислым запахом, который не спрятать. — Ты сам знаешь. Хочешь, скажу его вслух? При всех?

Я наклонился к его уху и прошептал, чувствуя, как он замер, как участилось его дыхание.

— Батой. Так назвал тебя отец, когда ты родился. До того, как ты съел его имя вместе с оленьими потрохами.

Батой отшатнулся. Лицо его стало серым, руки тряслись. Он открыл рот, чтобы крикнуть своим: «Стреляйте, бейте казака!»

— Стреляйте! — закричал он, отступая к фанзе. — Что стоите? Стреляйте в него!

Нанайцы, стоявшие вокруг, не шелохнулись. Они смотрели на меня, на старейшину — и в глазах их был страх. Такой, которому не прикажешь своей волей и не купишь чужой властью.

— Казак со злыми духами дружбу водит, — сказал один из них; тот, что встречал нас у ворот. Голос его был тихим, но здесь его услышали все. — Ему Амба имя шепчет. Его Хэнгэки слушается. Нельзя в него стрелять.

— Я не хочу смертей, — сказал я, глядя на Батоя. — Ты знаешь. Я не назову твоё имя никому: ни духам, ни людям. Не буду использовать его против тебя. Но ты отпустишь пленных. Всех. И не тронешь больше орочей.

Старейшина стоял, тяжело дыша. Руки его сжимались и разжимались. Нанайцы молчали, ждали. Ветер вздыбил мех на его шапке, и Батой походил на загнанного зверя.

— Уходите, — сказал он глухо, срывающимся голосом. — Пленных отдам. Но на полёт сюда не приближайся, казак. Иначе… иначе я найду способ.

— Идём, — я развернулся и пошёл к выходу. Гришка с Федькой шагали за мной.

За воротами я перевёл дух. Гришка смотрел на меня с уважением, Федька — с тревогой.

— Хитро ты его, — сказал Гришка, оглядываясь на стойбище. — Но теперь он тебя убить захочет. Какой-нибудь хитростью. Такой обиды не простит.

— Знаю, — ответил я. — Но пленных вернут. А дальше — посмотрим.

В лагере было неспокойно. У ворот стояли незнакомые лошади — низкорослые, лохматые, в богатой сбруе с медными бляхами и кистями. Я сразу понял: богдойцы.

— Торговать приехали, — сказал дневальный, пропуская нас. — С утра уже тут. Сотник с ними толкует.

Мы прошли к фанзе Травина. У входа толпились казаки, заглядывали внутрь, перешептывались. Я протиснулся вперёд, чувствуя запах табака и какой-то сладкой травы, которую жгли внутри.

В фанзе было тесно. За столом сидел Травин, рядом Гаврила Семёнович и Терентьев. Напротив них — двое богдойцев в теплых халатах из синего шёлка. Первый, пожилой, с длинными усами, держался важно, как турецкий посол. Второй, помоложе, суетился, развязывал мешки с товаром, выкладывал на стол яшмовые флаконы, шёлковые платки, плотные кульки с чаем.

У печки сидел связанный британец. На происходящее смотрел он с мрачной усмешкой, но прислушивается и ловил каждое слово.

— А, Жданов, — Травин кивнул мне, отодвигая кружку с чаем. — Вовремя. Садись, послушай.

Я сел на лавку у стены. Гришка с Федькой остались снаружи, но я знал, что они стоят у входа, готовые к неожиданностям.

— Товар у них хороший, — продолжал сотник, кивая на стол. — Шёлк, чай, табак. Флаконы яшмовые, слышал? — он взял один флакон с узорной резьбой поставил обратно. — Но на мен они не просят. Просят за пленника.

«Посол» заговорил. Голос у него был низкий, вкрадчивый, слова лились плавно, будто стихи. Терентьев, хмурый, переводил, иногда запинался.

— Говорит, британец им нужен. Мандарин требует вернуть. В ответ обещают перемирие продлить. На год, если отпустим, на два, если живым и здоровым.

Травин усмехнулся, откинулся на лавке.

— Скажи ему, что перемирие им самим нужно. Мы хоть сейчас драться готовы. А пленник наш. Военный трофей — не продаётся!

Терентьев перевёл. Посол поклонился, ответил, поводя усами из стороны в сторону.

— Он говорит, понимает. Но предлагает другой разговор. Игра в карты, «Ма-дяо», по-ихнему. Если выигрывает посол, пленника отпускаем. Если сотник победит, то пусть казаки скажут, чего хотят.

— А чего нам от них надобно? — Травин развёл руками, и в этом жесте была усталость человека, который устал от интриг. — Товар у них, но мы не купцы. Золото наше? Так они и так его не найдут. Не надо нам от них ничего.

Я поднялся.

— Господин сотник, позволите слово?

Травин глянул на меня, прищурился, кивнул.

— Если они хотят играть, давайте играть. Но на моих условиях. Я за стол сяду и если выиграю, пусть забудут про золото по эту сторону Амура. А посол скажет своим начальникам, что золото кончилось.

Травин нахмурился.

— Ты, Жданов, в такие карты играть умеешь? Или шаманство своё пустить хочешь?

— Умею, — сказал я. — И шаманство тут ни при чём.

Посол, выслушав перевод, улыбнулся. Улыбка у него была спокойная, уверенная, будто он знал что-то, чего нам неведомо.

— Казак