Он выложил на стол колоду. Карты были длинные, узкие в ладонь шириной, на плотной бумаге, пропитанной чем-то, чтобы не гнулись. Рисунки на них иероглифы и цветные изображения: круги, связки монет, птицы, странные фигуры в длинных одеждах, с веерами и мечами. Края карт потемнели от времени, бумага стала будто замша, видно, колодой играли не один год, передавая из рук в руки.

— Ма-дяо, — сказал посол, поглаживая колоду. — Игра мудрых.

Британец дернулся, что-то крикнул по-английски, но его прижали к лавке. Терентьев перевёл коротко: хочет быть третьим. Травин махнул рукой — пусть. Освободили пленнику руки, усадили напротив. Британец разминал запястья и смотрел на меня с ненавистью, но сидел смирно.

Я занял своё место.

Посол сдал. Движения его были быстрыми, отработанными: карты летели на стол ровной полосой, не переворачиваясь, ложились рубашкой вверх. Он сдавал так, будто делал это всю жизнь — и, наверное, так оно и было. Я смотрел и запоминал. В колоде было тридцать карт — десять рангов, три масти: монеты, связки, птицы. И три специальные карты: красная, белая, зеленая. Как в маджонге, только быстрее и проще, но этим же и сложнее.

Британец, взял свои карты, глянул и выругался сквозь зубы, явно знакомый с игрой. Травин крякнул, но промолчал.

Я поднял карты. Они скользили в пальцах, непривычно узкие, но ложились в ладонь удобно, если держать веером, как учили в той жизни, когда я листал смартфон и смотрел ролики о маджонге старого Гонконга. А может это был не ролик, а книга? Или разговор с соседом по палате? Детали терялись, но руки помнили.

Первый ход делал посол. Он сбросил карту — семерка монет. Карта легла на стол тихо, почти бесшумно. Я взял свою, посмотрел на совпадения. В голове сами собой складывались пары, тройки, последовательности. Я не торопился.

Британец ходил зло, кидая карты на стол, будто надеясь услышать привычные хлопки. Посол на это только покачивал головой.

— Ваш друг нервничает, — сказал он по-китайски, и Терентьев перевёл шёпотом.

— Пусть нервничает, — ответил я, сбрасывая карту.

К середине игры посол перестал улыбаться. Британец выругался и опустил карты на стол — он вылетел из игры сразу: ни одной готовой комбинации. Из английской ругани я разобрал только «bloody» и «cheat». Распаляясь, он пытался буянить, но казаки затолкали его в угол, где британец уселся тяжело дыша и раздувая ноздри.

Мы остались вдвоём с послом.

Он ходил долго, перебирал карты, прикрывал глаза, шевелил губами. Я ждал. В полной фанзе стало тихо — только потрескивали дрова в печи да сопел за спиной Травин. Я чувствовал его взгляд, ощущал волнение казаков, столпившихся у входа. Федька заглядывал в щель, Гришка стоял рядом наготове. За окном под чьими-то ногами скрипел снег.

Посол сбросил карту. Я взял свою, посмотрел на неё. Красная. Та самая, что нужна была для последней комбинации. Я положил карты на стол рубашкой вверх.

— Выиграл, — сказал я тихо.

Посол понял без перевода, но не поверил сначала. Протянул руку, перевернул мои карты. Смотрел долго, водя пальцем по рисункам. Потом поднял глаза на меня. В них не было злости, только любопытство и что-то ещё, похожее на уважение.

— Казак играет хорошо, — сказал он. — Где научился?

— В прошлой жизни, — ответил я. Терентьев глядел вопросительно, но переводил.

Богдоец смотрел на меня внимательно, будто видел впервые.

— В прошлой жизни, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Может быть. У моего отца тоже была прошлая жизнь. Он играл в ма-дяо с духами предков. Говорил, они всегда выигрывают

— Я не дух, — сказал я.

— Нет, — посол покачал головой. — Не дух. Но играешь, как дух. Не обижайся, казак. Ты умеешь слушать карты, а это редкий дар.

Он поднялся, поклонился Травину, потом мне. Вставая, задел рукавом колоду, и карты рассыпались по столу — монеты, связки, птицы, красная, белая, зеленая, все перемешались, легли ворохом, будто осенние листья.

— Золото оставлю, — сказал он. — Скажу мандарину, что здесь его больше нет.

Помолчал. Взял со стола яшмовый флакон, повертел в руках, поставил обратно. Руки его напряглись.

— Только мандарин, — добавил он тихо, и Терентьев перевёл, не поднимая глаз, — не поверит. Он пришлет других. Пришлет солдат. Ему нужно золото, ему всегда нужно золото. Я уезжаю, а они приедут… и спросят, почему я не нашёл.

Он говорил об этом спокойно, но я замечал, как дрожат его пальцы, как на шее выступал пот, хотя в фанзе было прохладно.

— Мне будет стыдно, — сказал он, глядя на меня. — Перед отцом. Перед предками. Я проиграл казаку в карты, отдал золото, не вернул пленника. Мандарин скажет: ты слабый, ты глупый. А я не глупый. Я просто… — он не договорил.

Я молчал. Травин молчал. В фанзе не раздавалось ни слова, только карты шуршали под пальцами посла, когда он собирал их в колоду, медленно, бережно, будто прощался с чем-то дорогим.

Он достал из-за пазухи свиток, перетянутый шёлковым шнурком, протянул мне.

— Грамота, — сказал он. — С моей печатью. Приедешь через реку — покажешь. Помогу, чем смогу.

Я взял свиток. Плотная шёлковая бумага, иероглифы выведены тушью, чётко, с нажимом; внизу красная печать, которую я не смог разобрать.

— Зачем? — спросил я.

Посол усмехнулся, но усмешка вышла печальной, и в глазах его мелькнуло что-то живое, обычное, чего я не видел в нём ни разу за встречу.

— Чтобы ты помнил, казак: я проиграл честно. Я не опозорил отца. Если захочешь от меня ещё что-то — приезжай. А я уеду. И скажу, что золота нет. Пусть мандарин злится, пусть присылает других — моя совесть чиста.

Он поклонился, повернулся и вышел. Суетливый богдоец собрал мешки, флаконы и мотки шёлка. Британцу снова связали руки, у порога он обернулся, посмотрел на меня с ненавистью и страхом, потом скрылся за поворотом.

Травин подошёл, взял свиток, повертел, поднес к свету.

— И что там?

— Не знаю, — признался я. — По-китайски не читаю.

— Ладно, разберёмся, — сотник вернул бумагу. — Ты, Жданов, сегодня день сделал. Сначала пленных у нанайцев выторговал, потом картёжника из себя показал. Кто ж знал, что ты ещё и в карты резаться умеешь?

— Умею, — я усмехнулся. — Жизнь научила.

— Видать, не зря, — Травин хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как усталость отступила. — Ладно, отдыхай. Завтра еще новости будут — орочей наших привезут. Встречать надо.

Я вышел на улицу. Солнце садилось, мороз крепчал, и снег под сапогами довольно скрипел. Неподалёку толпились казаки, обсуждали игру, смеялись, хлопали друг друга по спинам. Гришка с Федькой