дыша. Гришкин вообще лег в снег, и Гришка еле успел соскочить, чтобы не придавило.

— Все. Мой дальше не пойдет, — удрученно заявил Гришка.

Гаврила Семенович огляделся. Впереди угадывалась гряда валунов, торчащих из снега, как зубы.

— Туда. За камни.

За валунами ветер был чуть тише. Мы спешились. Снег здесь лежал не так глубоко — камни держали его, не давали надуть сугробы.

— Копайте стенку снежную, чтобы от ветра закрыться. Гришка, лапник тащи. Жданов, ты чего встал? Лопату бери!

— Лопаты нет, — сказал Гришка.

— А ты руками копай. Или хочешь до весны тут стоять? — рявкнул урядник.

Мы работали быстро. Снег был плотный, мерзлый, но я знал, что нужно делать. В прошлой жизни читал про такие бураны, про то, как в тайге люди выживали, если рыли снежные траншеи. Я начал рыть, показывая остальным, как утрамбовать стены, чтобы они не обвалились.

— Откуда знаешь? — спросил Гаврила Семенович, когда мы отрыли углубление и натащили лапника.

— В книгах читал, — ответил я.

— Хорошие книги, — буркнул урядник, забиваясь в укрытие. — Только они тебя от пули не спасут. От бурана схоронились и ладно.

Кони, прижавшись друг к другу, затихли. Гришка развел огонь, высек искру из трута, раздул, подложил сухих веток. Пламя вспыхнуло, осветило наши усталые лица с запекшимися от ветра губами.

— Сейчас согреемся. Сбитень сварю, — я достал котелок.

— Сбитень сваришь? И в трактир отнесешь, казаков угощать? — усмехнулся Гришка.

— В трактире пусть свой сбитень пьют.

Я набил котелок снегом, повесил над огнем. Снег в котелке осел, я добавил еще, потом еще. В мешке предусмотрительно лежал берестяной туесок с медом. Мед на морозе превратился в плотную янтарную массу. Я отколол кусок ножом, бросил в котелок. Умка сунула перед выходом, положила сушеную бруснику, а еще нашлись остатки китайских приправ.

— Мед, имбирь, корица, — перечислил Гаврила Семенович, придвигаясь ближе. — Ты, Жданов, не казак, а аптекарь. Где только такого добра набрал?

— В бою. У богдойцев.

— Правильно. Воевать так с пользой.

Вода закипела, я бросил ягоды, имбирь, корицу, помешал деревянной ложкой. Сладкий и приятный запах поплыл по траншее. Гришка принюхался и облизнул потрескавшиеся губы.

— Хорошо пахнет.

Сбитень сварился быстро. Я разлил его по кружкам.

— Пейте. Не торопитесь, горячо.

Пили медленно, тепло разливалось по груди, спускалось в руки и в ноги. Гаврила Семенович выдохнул, отставил кружку.

— И впрямь греет. Дед мой такой чай делал, когда я в детстве кашлял. Только он еще малину добавлял.

Лошади задремали, только изредка вздрагивали. Мы сидели в темноте, слушая, как за снежной стеной воет ветер. Гаврила Семенович достал трубку, набил табаком, прикурил от уголька.

— Как думаете, успели иркутские укрыться?

— Должны были. Они мужики бывалые.

— Бывалые-то бывалые. А буран такой, что бывалые тоже пропадают. Я в молодости, на Камчатке, видел… — он замолчал, махнул рукой.

Когда ветер начал стихать, Гаврила Семенович поднялся первым.

— Пора.

Мы вылезли из траншеи. Кони, отдохнувшие, шли бодрее, но мороз все так же кусал лицо. Гаврила Семенович вел нас по каким-то только ему ведомым приметам, сворачивая в стороны, временами останавливаясь и вглядываясь в темноту.

— Слышите? — спросил он вдруг.

Я прислушался. Сначала ничего, только ветер в вершинах. Потом едва различимый звук вдалеке. Кричал человек.

— Там! — Гришка показал рукой.

Мы пришпорили коней. За деревьями, под корнями вывороченной лиственницы, чернел вход под землю. Оттуда пахло дымом, и в темноте мерцал слабый огонек.

— Эй! Есть кто живой?

Из пещеры высунулась голова. Иркутский казак, молодой, с заиндевевшими усами, глаза красные, воспаленные.

— Живы. Все живы. Только поморозило наших. И у фельдшера рука того… — он оглянулся на пещеру.

Мы спешились, протиснулись внутрь. Это была не берлога, а пещера, но очень низкая, взрослый человек мог стоять только на четвереньках. Трое иркутских сидели у стенки, прижавшись друг к другу, двое совсем плохих лежали на шкурах. Семен Иванович был среди сидящих. Лицо нездоровой красноты, губы с полосками засохшей крови, но взгляд тот же. Пальцы на правой руке побелели и неестественно выгнулись.

— Эх, Семен Иванович, как же ты так? — сказал Гаврила Семенович, присаживаясь рядом.

— А как все. Буран, холод. Рукавицы продуло, пока с пострадавшим возился. Теперь вот никак.

— Я помогу. Скажите, что делать.

Семен Иванович поднял на меня глаза, кивнул.

— Воду теплую согрей, туда руку положи и аккуратно разминай. Только не дави, круговыми движениями. Как кожа потеплеет, остановись. Потом тряпицей сухой вытри, тоже осторожно. И заверни в сухое.

— А может сбитня? Твой сбитень любой холод перешибет, — подал голос Гаврила Семенович.

— Можно.

Я подошел к лежачему парню и начал делать все медленно, стараясь не навредить. Семен Иванович покрикивал, когда я сильно давил:

— Легче, легче! Ты ему кожу сдерешь. Вот так, молодец.

Пальцы у казака были красные, с синюшными пятнами. Я тер их круговыми движениями, и постепенно кожа начинала возвращать обычный цвет. Парень застонал.

— Терпи. Терпи, сынок. Руки — штука нужная.

Настал черед и собственное мастерство показать. Сбитень варился быстро, запах разошелся по пещере, и изможденные, усталые лица людей начали оживать.

— Готово, — сказал я, разливая по кружкам.

Первым я подал Семену Ивановичу. Он взял кружку здоровой рукой, отпил, прикрыл глаза.

— Хорошо. Травок не пожалел. Молодец.

Потом мы напоили обмороженного парня. Тот пил медленно, все равно обжигался, но я видел, как возвращается к нему жизнь: глаза становились более ясные, дыхание стало глубже.

— Живой, — сказал он, опуская кружку.

Сбитень раздали остальным. Кто-то пил молча, кто-то крякал, кто-то просил добавки. Гаврила Семенович сидел у входа, курил трубку, смотрел на лес.

— Отдохните. Скоро пойдем.

Я сел рядом с Гришкой. Он молча смотрел на огонь, но я видел, что он спокоен: плечи опустились, пальцы разжались.

— Живы, — сказал он.

Семен Иванович возился с обмороженным, заново перематывая мою повязку. Когда иркутские немного оклемались, Гаврила Семенович велел собираться.

— Через час стемнеет. Надо успеть, — он выглядывал из пещеры.

Раненых подняли, усадили на коней. Семен Иванович, несмотря на пострадавшую руку, сам забрался в седло, стиснув зубы. Я тем временем затоптал костерок и раскидал угли.

Вышли. Снег скрипел под ногами, мороз хватал щеки. Гаврила Семенович вел, я за ним, Гришка с иркутскими замыкали. В темном молчаливом лесу только ветер иногда вздыхал в вершинах.

— Стой, — вдруг сказал урядник, поднимая руку.

Я замер. Впереди, между стволами, мелькнула тень. Еще одна. Потом еще.

Они выходили из-за деревьев молча, без угроз. Я оглянулся. Сзади те же фигуры, бесшумные, темные. Слева камни, справа обрыв, присыпанный снегом.

Гаврила Семенович выругался сквозь зубы, положил руку на шашку, но не вытащил. Гришка стоял рядом, сжав кулаки,