рук в руки плачущему Игнату Васильевичу и упал на колени, жадно глотая ледяной, наполовину смешанный с гарью воздух.

— Спас… Слава Богу, спас… — бормотал старик, гладя дрожащую лошадь.

— Всех вывели? — прохрипел я, пытаясь проморгаться. От дыма из глаз градом текли слёзы.

Гришка, перепачканный сажей, выскочил из ворот последним, таща за собой брыкающуюся иркутскую кобылу.

— Всё! Заднее стойло горит полностью! Больше там никого нет!

И вдруг, сквозь треск гибнущей крыши, донесся звук. Одинокий, яростный, почти человеческий крик отчаяния.

— Жеребец! Монгольский жеребец! Он в самом дальнем деннике! Я сам его туда перевёл перед сном, строптив был!

Я обернулся. Огонь уже сожрал левую половину строения. Крыша угрожающе кренилась, прогоревшие стропила трещали с пушечным звуком. Заходить туда было самоубийством чистой воды.

Но я помнил этого коня. Могучего, широкогрудого, лохматого, смотревшего на меня сегодня утром с недоверием, которое только начало сменяться интересом. Я помнил, как обещал себе, что он станет моим. Нельзя было оставлять такого гореть заживо из-за подлости британского ублюдка.

— Жданов, стой! Ополоумел⁈ Сгоришь! — заорал Травин, пытаясь перехватить меня.

Но я вырвался. Я шагнул в огонь во второй раз. Без мокрого тулупа, с одним только шарфом на лице.

Внутри уже не было воздуха. Была только завеса дыма и пламени. Всё вокруг пылало красным и оранжевым. Я полз по земле, где ещё оставались крупицы кислорода, пробираясь к дальнему углу.

В дальнем стойле, запертом деревянной калиткой, на задних ногах бился монгольский жеребец. Огонь уже подобрался к его сену. Он больше не кричал, он сдавленно хрипел, отбиваясь от пламени передними копытами.

— Иду, брат, иду! — просипел я, подтягиваясь к калитке.

Замок заклинило намертво. Дерево раздулось от жара. Я вытащил шашку и со всей одури, вкладывая в удар остатки сил, рубанул по петлям. Металл звякнул, дерево брызнуло щепками. Второй удар. Дверца поддалась и рухнула внутрь.

Жеребец шарахнулся. Я бросился к нему, хватая за гриву. Волосы на моей левой руке мгновенно сгорели от близости огня, кожа пошла красными пятнами.

— За мной! — рявкнул я в самое ухо животному. У меня не было ослепляющей повязки, пришлось бить его кулаком по крупу, выталкивая в проход.

Конь рванулся вперёд, сшибая меня с ног. Я упал на покрытый пеплом пол, больно ударившись плечом. Жеребец умчался в сторону ворот, спасаясь.

Я попытался встать. Вдохнул дыма, закашлялся, теряя ориентацию. Где выход? Вокруг кружились огненные смерчи.

И тут надо мной раздался гром. Не небесный, а древесный.

Толстая центральная балка из лиственницы, державшая всю конструкцию крыши, не выдержала. Она перегорела посередине с жутким стоном, напоминающим предсмертный вопль.

Я вскинул голову. Огромная, пылающая древесная масса, в несколько сотен пудов весом, неотвратимо падала прямо на меня.

Глава 11

Времени отскочить не было. Я вскинул левую руку, инстинктивно пытаясь защитить голову, и мир раскололся на части из боли и ослепительного пламени. Огромная тяжесть ударила в плечо и спину, вдавливая меня в раскаленную землю.

Тяжелая балка придавила к раскаленной земле и выбила из легких остатки воздуха. Я хотел было пошевелиться, но левое плечо остро пронзила обжигающая боль. Сквозь гул пламени я услышал паническое ржание монгольского жеребца — он метался рядом, запертый в огненной клетке.

Сознание поплыло. Я закрыл глаза, готовясь к тому, что и эта жизнь страшно закончится здесь, в таежном пожаре.

И вдруг сквозь дым прорвался отчаянный крик:

— Митяй! Врёшь, не возьмёшь! Федя, навались!

Давящая тяжесть внезапно ушла в сторону. Раздался треск ломающегося дерева. Кто-то с нечеловеческой силой поднял пылающую балку.

— Тяни его, тяни! — рычал Гришка, надрываясь от натуги.

Сильные руки ухватили меня за ворот исподней рубахи и рывком поволокли по земле. Над головой пронеслась крупная тень — освобожденный жеребец, всхрапнув, одним прыжком перемахнул через рухнувшее перекрытие и умчался к спасительным воротам.

— Бросай! Бежим! — заорал Фёдор.

Балка с грохотом рухнула на то самое место, где я лежал секунду назад, подняв в воздух фонтан искр. Гришка с Федькой подхватили меня под руки и швырнули из конюшни на восхитительно прохладный снег. В следующую секунду крыша сзади с оглушительным уханьем сложилась внутрь, похоронив под собой остатки денников.

Мы покатились по снегу, жадно глотая ледяной воздух. Я кашлял так, что перед глазами плясали красные круги. Моя левая рука плетью висела вдоль тела, на плече чернел страшный ожог, но я был жив.

— Дурак ты, Жданов… — тяжело дыша и размазывая сажу по лицу, прохрипел Гришка. — Какой же ты дурак. Из-за коня в пекло полез.

— Спасибо, братцы, — только и смог просипеть я.

Фёдор хлопал меня по уцелевшему плечу, нервно смеясь. Сюда уже бежали казаки с вёдрами, а впереди всех, потеряв свою обычную невозмутимость, неслась Умка. Она упала рядом со мной в снег, холодные руки её ощупали моё обгоревшее плечо. Взгляд голубых глаз обещал долгую и мучительную расправу за мою опрометчивость, как только я встану на ноги.

Утро над лагерем выдалось чёрным во всех смыслах. От конюшни осталось лишь дымящееся пепелище. Слава Богу, лошадей спасли всех до единой, но британец исчез бесследно, прихватив с собой лучшего жеребца из дежурной привязи и, как выяснилось позже, пару тулупов из сеней.

Однако самым страшным было не бегство. Молодой иркутский казачок, стоявший на часах, оклемался к рассвету. Заикаясь от стыда и боли в пробитой голове, он рассказал, что поленом его огрели сзади, по затылку. И ударил кто-то, кто шел со стороны лагеря. Замок был сбит не британцем.

У нас был шпион и предатель.

Эта новость обошла лагерь быстрее горящего пороха. К полудню возмущение достигло пика. Злые после бессонной ночи и пропахшие гарью казаки собрались на майдане. Взгляды их не сулили ничего хорошего.

— Искать не надо! — рычал один из читинских, потрясая кулаком. — Вон их сколько по лагерю шастает! Орочи, нанайцы приблудные, гольды-торговцы! Для нас они все на одно лицо! Кто угодно мог за британское золотишко или из мести замок сбить, да нашего оглушить!

— Гнать их в шею! А то и на берёзе вздернуть парочку! — подхватил голос из толпы.

Несколько особо горячих потянулись к шашкам. Местные, торговавшие или искавшие у нас защиты, сбились в тревожную стайку у частокола. Дянгу стоял впереди других, опираясь на палку, и его узкие глаза сузились еще сильнее. Он не боялся, хотя и понимал: если сейчас прольется кровь, это будет конец всему.

Травин вышел на крыльцо, пытаясь перекричать гул, но толпа была слишком разгорячена. Я, игнорируя дикую боль в перевязанном Семёном Ивановичем плече, шагнул в центр