— А ну заткнулись! — рявкнул я так, что сорвал простуженный с ночи голос. — Шашки в ножны, мать вашу! Вы казаки или банда разбойная⁈

Голоса затихли, но недовольный ропот остался.

— Шпион среди них! — снова выкрикнул читинский. — Жданов, ты чего за них мазу тянешь? Они ночью бриту уйти помогли, а завтра нам глотки во сне резать начнут!

— Если мы сейчас пойдём вешать всех без суда и следствия, богдойцам даже войск присылать не придётся! — отрезал я. — Мы всю тайгу против себя поднимем! Англичанину того и нужно! Они нам стрелы принесли, они о засаде предупредили — а мы их убивать⁈

— И что ты предлагаешь? Ждать, пока нас пожгут вместе с избами⁈ — выкрикнул Гаврила Семёнович. Урядник тоже был зол, но слушал.

Терентьев шагнул вперед, обводя лагерь тяжёлым взглядом.

— Никаких случайных людей за частоколом больше не будет, — твёрдо произнёс Иван. — Введем круговую поруку. В лагере будут только те из местных, за кого поручатся наши друзья. Дянгу, старейшины. Если кто-то из новичков за каким поскудством замечен будет — спрос будет с того, кто привёл. Головой ответят! А гнать всех без разбору — это без еды, да без глаз остаться, проще уж сразу себе могилу рыть.

Травин, стоявший на крыльце, удовлетворенно кивнул.

— Терентьев дело говорит, — веско поддержал сотник. — Никакого самосуда. Ввести поручительство. Чужаков за ворота, пока Дянгу или кто еще из доверенных за них слово не скажут. Постовых удвоить. А того, кто выпустил пленника, мы точно найдём. И вот тогда я его лично на воротах повешу. Разойдись!

Казаки пошумели ещё немного, но благоразумие взяло верх. Они развернулись и неохотно побрели по своим делам. Терентьев подошёл к Чуруне, которая стояла ни жива ни мертва, и успокаивающе прижал её к себе. Я же, чувствуя, как пульсирует ожог, направился к кузнице. Дело не ждало.

На следующее утро я отправился к Прохору. Из-под навеса кузницы валил адский жар. Звенел молот, шипел раскалённый металл в бадье с водой. Огромный бородатый старообрядец с руками толщиной в молодое деревце раздувал меха.

Гришка возился у печи с длинной железной ложкой, в которой плавился свинец. Увидев меня, он вытер потный лоб.

— Принёс? — бросил он.

Я снял с плеча трофейный штуцер, добытый в схватке с рыжим британцем, и бережно положил его на деревянный верстак. За моей спиной висел второй — тот самый, что мы нашли у растерзанного тигром учёного. Оба оружия были великолепными. Отполированное ореховое ложе, идеальная балансировка и стволы с удивительно четкой нарезкой внутри.

— Вот это работа, — восхищенно загудел Прохор, отходя от инструмента. Он осторожно коснулся ствола толстым пальцем. — Нарезы-то какие глубокие. И сталь чистая, без окалины. Сюда, видно, и пуля особая нужна.

Я вынул из кармана несколько причудливых патронов, что нашёл в сумках англичан. Конические, с тремя глубокими поясками и выемками в донцах.

— Особая, — ответил я. — Пуля Минье. При выстреле ей газом низ разрывает, она плотно по нарезу идёт и летит так точно, что с трехсот саженей можно белке в глаз попасть.

— Триста саженей? — присвистнул Гришка. — Брехня!

— А вот мы отольем такие же, и проверим.

Гришка покосился на второе ружьё за моей спиной, потом на то, что лежало на верстаке.

— Мить, а на кой-ляд тебе их два? — не выдержал казак. — Солить ты их собрался, что ли? Сам же говорил, из такого стрелять — хорошая сноровка нужна. А руки у тебя две, да и то с натяжкой.

Я рассмеялся, покосившись на ноющее плечо.

— Гриш, ну традиции-то вспомни. Младенцу на крестины шашку дарят. Федька с Агафьей под венец пойдут, так я их первенцу и шашку, и вот это британское ружье подарю. Пусть казак с малолетства к хорошему бою привыкает.

Упоминание Федьки и Агафьи всё ещё отзывалось в Грише досадой. Он сурово уставился на пузырящийся в ложке свинец.

— А второе тогда кому? — буркнул он. — Тоже Федьке? Не жирновато будет?

— А второе, брат, для твоего сына, — с усмешкой парировал я. — Как сподобишься, наконец, остепениться, голову приткнуть, да бабёшку себе подыскать. Вот и будет твоему мальцу справное оружие от крестного.

Гришка фыркнул, замахнувшись на меня попавшимися под руку щипцами.

— Скажешь тоже! Я ж холостой, как ветер в поле! О чем болтаешь, Жданов?

Он старался выглядеть суровым и независимым, но под закопченными усами играла тёплая улыбка.

Дошла очередь до трофейных боеприпасов. Прохор, покрутив заморскую пулю в мозолистых руках, хмыкнул и взялся за кусок мягкого мыльного камня и алебастра. Два дня кузнец мастерил пулелейку.

Гришка аккуратно вливал свинец в узенькую горловину. Металл шипел и остывал. Когда Прохор разнял клещами форму, на верстак выпала блестящая, ещё горячая коническая пуля с тремя ровными поясками.

— Как родная легла, — удовлетворенно крякнул кузнец, бросая её в воду. — Руки-то помнят.

Пока Гришка с кузнецом лили пули, я вышел из-под навеса проветриться.

Зима окончательно вступила в свои права, сковав Амур и протоки панцирем прозрачного пока что льда. Тайга застыла, укрытая множеством тяжёлых белых шапок. Ночами ударял такой мороз, что деревья трещали от холода — издалека эти звуки походили на выстрелы. Днём же низкое холодное солнце не давало тепла, а лишь слепило, отражаясь от сугробов.

Но в лагере жизнь не замирала ни на минуту. Морозы диктовали свои законы, и к ним нужно было приспосабливаться. Главной заботой стало пропитание. Того, что заготовили осенью, на всю зиму могло не хватить, а потому, когда наши охотники вместе с орочами приволокли двух лосей и секача, Травин распорядился пустить мясо в дело, пока оно не перемерзло в камень.

Я предложил устроить «пельменные помочи» — старинный сибирский обычай, когда лепить пельмени собираются всем миром. В недавно отстроенный большой барак снесли муку, мясо и деревянные корыта. Старообрядцы не чурались помощи, и отрядили туда половину баб и девок.

В бараке стоял густой дух свежего теста. Работа кипела слаженно, как генеральские часы. Старообрядческие женки, повязав платки, месили тесто. Муки у нас хватало, а вот яиц не было вовсе, поэтому тесто заводили на ледяной воде — крутое и плотное, чтобы при варке не развалилось.

За мясом следили казаки. Игнат Васильевич и ещё двое иркутских орудовали тяжёлыми железными тесаками в деревянных корытцах. Стук стоял ритмичный, почти как музыка.

Я взялся за фарш. В мелко нарубленное мясо для мягкости пошел медвежий жир, туда же отправился дикий лук, насушенный еще осенью. Нашлось место для старой хитрости, которой меня научили в той жизни: