Началась великая варка. Я выбрал самый большой котел на уличной печи. Рецепт был прост, но требовал времени. Помощники ножами сняли хвою с ветвей, а потом, как могли, порубили в этот самый котёл. Я залил изрубленную зелень крутым кипятком и оставил томиться, постоянно снимая всплывающую злую смолистую пену — именно она давала ту самую тошнотворную горечь. Затем дважды отцедил темно-зеленый отвар через чистое сукно. Чтобы лекарство пилось хоть чуточку легче, в котёл пошли остатки нашего мёда и последняя горсть сушеной брусники, которую Умка берегла на самый чёрный день.

Никакого чуда или магического сияния. Только едкий запах варёной хвои, щиплющий глаза дым костра и долгая работа на лютом морозе.

Вечером мы с Семёном Ивановичем обошли все избы. Я нёс дымящийся деревянный жбан. Отвар получился очень вяжущим, кислым с не исчезающим хвойным послевкусием. Мы заставляли пить каждого — от сурового Травина до бледных старообрядческих детей.

— Ух, ядрёна вошь! — выдохнул Гаврила Семёнович, осушив кружку и содрогнувшись. — Аж до самых пяток продрало! Словно ёлку сжевал.

Повторялись это обходы по три раза на дню. Недели не прошло — и лагерь стал оживать. Кровотечения дёсен остановились, синюшные пятна на ногах стали светлеть, к людям вернулся аппетит. Хвойно взвар стал спасением, малоприятным, но работающим природным лекарством.

Мы победили цингу. Но эта зима и не думала давать нам передышку.

На исходе четвертой недели морозов, когда луна висела в небе холодным клыком, я отправился в дальний угол лагеря к продовольственному амбару. Нужно было наколоть чистого льда для воды и взять пару шматов сала на утро.

Снег скрипел под валенками, но стоны ветра скрыли мои шаги. Проходя мимо сарая, где раньше держали британца, я краем глаза уловил движение у самого частокола.

Тень. Человек, закутанный в вывернутую доху, почти сливался со снегом. Она стоял на коленях у бревенчатой стены частокола и упорно раскидывал снег у самого основания, там, где брёвна входили в промерзшую землю.

Моё сердце ёкнуло. Шпион! Тот самый предатель, что ударил нашего часового и выпустил англичанина, всё ещё был здесь. И сейчас он либо доставал из тайника свою плату, либо готовил очередную пакость.

Я поставил пустое ведро на снег и беззвучно вытащил из поясных ножен тунгусский костяной нож. Идти за штуцером в землянку не было времени — фигура уже дёрнулась и настороженно прислушивалась.

Я прыгнул вперед, в три широких шага преодолев разделяющее нас расстояние. Неизвестный услышал приближающиеся звуки и метнулся в сторону, уходя от моего выпада, но я успел вцепиться в край его дохи. Мы рухнули в сугроб.

Это был какой-то жилистый и очень верткий мужик. От него пахло дымом и волчьим салом. Враг ударил меня коленом под дых, выбивая воздух, и попытался вырваться. Я перехватил его запястье, в котором заметил шило и навалился всем весом, вдавливая врага в снег.

— Попался, гад! — прорычал я, занося нож.

Незнакомец дернулся, и его малахай сполз в снег. Острый лунный свет упал на его злое лицо.

Я замер, и моя рука с ножом на долю секунды дрогнула.

Я отлично помнил это лицо с узким шрамом, пересекающим подбородок. Это был тот самый охотник из племени нанайцев, который стоял в дозоре. Тот самый, что по-настоящему испугался меня и сказал своим: «Ему Амба имя шепчет. Нельзя в него стрелять!».

— Ты⁈ — выдохнул я. — Ты же духов боялся! Зачем ты англичанина выпустил⁈

Нанаец криво оскалился, обнажив тёмные зубы. В его глазах больше не было первобытного трепета.

— Золото белых людей сильнее ваших духов, казак! — выплюнул он на ломаном русском. — У старейшины больше нет силы. А у них — есть!

С диким криком он рванулся всем телом. Я не ожидал от небольшого нанайца такой мощи. Он вывернул кисть, которую я всё еще сжимал, рванул её на себя и, высвободив шило, снизу вверх вогнал граненое остриё мне под рёбра.

Острая сталь прошла тулуп, сукно рубахи и вошла в плоть.

Я коротко хрипнул, чувствуя, как каждый вздох отдавался в груди раскаленной болью. Руки, удерживающие его ворот, ослабли. Нанаец отшвырнул меня назад в сугроб, но не стал добивать. Мгновенно вскочив на ноги, он бросился к частоколу. Я хотел приподняться, зажимая бок рукой, но сил хватило лишь на то, чтобы увидеть, как дикарь рыбкой скользнул вниз, в заранее вырытую и подпиленную под нижним бревном частокола щель, которую я принял за тайник.

Снег осыпался, закрывая лаз.

Я остался лежать на спине, тяжело дыша. Жгучая боль пульсировала в левом боку с каждым ударом сердца. Горячая кровь стремительно пропитывала рубаху, а от снега сквозь порванную одежду уже начал пробираться безжалостный амурский мороз, обещая быструю, ледяную смерть задолго до обхода караульных.

Глава 12

Мороз пробирался под кожу невидимыми ледяными иглами. Я лежал на снегу, зажимая рану, и чувствовал, как с каждым выдохом из меня уходит тепло. Кровь, пропитавшая рубаху, начала застывать, стягиваясь жесткой коркой. Веки тяжелели. Тайга вокруг погрузилась в звенящую тишину.

Внезапно снег рядом скрипнул. Что-то теплое ткнулось мне в щеку. Шершавый, как рашпиль, язык властно прошелся по моему лицу, сдирая иней с ресниц.

Я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависла лобастая полосатая морда Барса. Тигрёнок тревожно сопел, принюхиваясь к запаху крови. Поняв, что я не поднимаюсь, он издал тонкий, почти кошачий мяв, потом рыкнул — и вдруг рванулся прочь.

Прошло, кажется, не так много времени, хотя для оно стало густой патокой, замешанной с болью. Послышался быстрый хруст шагов, и надо мной склонилось перепуганное лицо Умки.

— Железный человек! — вскрикнула она, падая на колени. Увидев темное пятно на снегу, девушка не стала тратить время на слезы. Её руки, сильные не по-женски, подхватили меня под мышки.

Она тащила меня волоком по снегу, мыча от натуги. Барс лез под ноги, подгоняя нас ударами хвоста.

— Потерпи, дурачок, потерпи, — шептала она, пинком распахивая дверь избы Семёна Ивановича.

Фельдшер вскочил из-за стола, ворох бумаг упал вниз от быстрого движения.

— На лавку его, живо! — рявкнул он, схватив здоровые ножницы — разрезать стянутую кровью и холодом одежду.

Я провалился в забытье под резкий запах спирта и жгучую боль — Семён Иванович тщательно промывал колотую рану, которую невозможно было зашить.

Очнулся я, когда за оконцем уже светило зимнее солнце. Бок горел огнем, но голова соображала как обычно. Семён Иванович, заметив, что я открыл глаза, подошёл ближе.

— Рука у