мерзавца дрогнула, — сухо констатировал фельдшер. — Прошёл по касательной в ребро, нутро не задето, но крови ты потерял изрядно. Если б твоя девка с котом тебя не приволокли, к утру бы мы тебя ломами из сугроба выколачивали.

Я слабо кивнул. В избу шагнули Гришка с Федькой. Лица у обоих были чернее тучи.

— Дыру в частоколе мы заткнули, — мрачно доложил Григорий, присаживаясь на край лавки. — Два бревна новых вкопали, водой пролили, чтоб перемерзло намертво. Теперь там и мышь не проскочит.

Спустя два дня, когда я уже мог уверенно сидеть, организм настойчиво потребовал еды. Сухари — дело пустое, нужно было силу вернуть. Через товарищей я выпросил у Игната Васильевича здоровенную грудинку на кости и велел притащить в избу самый большой чугунок.

Я готовил бухлер — густой, прозрачный и невероятно сытный бурятский бульон. Никаких изысков: только свежее мясо на кости, вдоволь воды, и много соли. Туда бы, не жалея, дикого лука — да где его сейчас возьмешь?

Бухлер варился долго, медленно побулькивая. Когда мясо начало отставать от косточек, а бульон накрылся янтарным зонтом жира, я добавил щепотку пряностей.

Запах, изначально не очень приятный, к концу готовки уже пронимал невозмутимого Семёна Ивановича, судя по шевелящемуся носу и ходящему вверх-вниз кадыку. Кружка этого огненного бульона могла сотворить чудо. Слабость оставляла позиции, кровь быстрее шла по жилам, руки просились действовать.

Вечером в избу вошёл Травин. За ним, аккуратно ступая, двигался Чола — старик всё чаще бывал лазарете, спасаясь от одиночества.

— Рассказывай, Жданов, — велел сотник, садясь к столу. — Кто тебя пырнул? Британец вернулся?

— Нанаец-охотник — ответил я, отставляя кружку с бухлером. — Из того племени. Я его по шраму узнал. Остальные, хоть старейшина на меня зол, — не при делах они. Англичане шпиона забросили. Он сам сказал: «Золото белых людей сильнее ваших духов».

При последних словах сидевший в углу Чола вдруг закрыл невидящие глаза морщинистыми ладонями и бесшумно зарыдал.

— Не убивайте… — прошептал старик, раскачиваясь из стороны в сторону. — Не губите мой народ, казаки. Мой сын слеп от гордыни, охотники слепы от золота… Но женщины, дети… Они не виноваты.

Гришка вскочил.

— Да неужто можно это терпеть, господин сотник⁈ — взорвался он. — Он замок сбил, пленника выпустил, коней чуть не пожёг, теперь вот нашего пырнул! Гнать их надо, по-суровому, по-казацки, чтоб другим неповадно было!

— Стой, Гриша! — я повысил голос, поморщившись от боли в боку. — Говорю же — не племя это сделало! Нет теперь власти у старейшины. Золото — вот от чего всё. Британцы и прощелыги их мутят воду, ловят жадных. Уничтожим племя — станем зверями жестокими. А ударить по британцам — как змею без головы оставить.

Травин думал и молчал, глядя на пляшущие в печи огоньки. Затем не спеша поднялся.

— Жданов прав. Мы здесь не каратели, мы государевы люди. Но и терпеть свору у себя под боком я больше не намерен. Собираем людей и пойдём на их лагерь. Выжжем эту заразу с этой земли, пока всех местных не купят, или не обдурят.

— В такой мороз, Михаил Глебович? — осторожно спросил Гаврила Семёнович. — Не дойдём.

— Дойдём, — отрезал Травин. — Коней потеплее укроем, по три тулупа наденем. Выступаем на рассвете.

На следующий день я, несмотря на протесты фельдшера, влез в седло Буряточки. Отряд в три десятка шашек и штуцеров покинул лагерь. Стужа была неописуемой. Мы дышали через раз, спрятав лица в шерсти. Кони обросли куржаком, превратившись в белых призраков.

Дорога до схороненного лагеря старателей забрала наши силы. Мы готовились к жестокой схватке, проверяли запалы, сжимали непослушными пальцами рукояти шашек. Но когда вышли к распадку между сопками, где ещё недавно горели костры, нас встретила лишь мертвая тишина.

Мы спешились с оружием наготове, послали дозорных проверять возможные засады и осторожно спустились в низину.

Боя не вышло.

Лагерь авантюристов превратился в пандемониум. У больших кострищ сидели и лежали замерзшие в камень фигуры людей. Снег уже начинал превращать их в жуткие сугробы. Китайские наемники сбивались в кучи — так и остались. В одной палатке лежал рыжий британец — тот самый, сбежавший от нас. Он был завернут в украденные тулупы, но даже они не спасли его от амурского холода. Лицо его навсегда стало белым как мрамор, а открытые глаза смотрели вверх.

Проходя по лагерю, мы поняли, что ватага пытались мыть золото в уже замерзающей речке. Теплые избы они не стоили, надеясь на европейское сукно и временные юрты. Все местные — эвенки и нанайцы, в том числе и тот охотник со шрамом, исчезли. Бросили чужаков, когда пришли смертельные морозы — и ушли в тайгу к своим тёплым фанзам. Все ли из них одолели такой переход — знала только тайга.

Мы стояли посреди кладбища человеческой жадности, не опуская ружей. Хоть они были врагами, такое зрелище нас подавило.

Травин подошёл к обледенелому телу британца. В ногах валялся кожаный мешочек, из которого глядели желтенькие самородки. Сотник пнул мешочек окованным сапогом, и золото улетело далеко под снег.

Затем Михаил Глебович повернулся к нам. Ветер трепал его седевшую бороду.

— Смотрите внимательно, казаки, — без капли торжества сказал он, обводя рукой мертвый лагерь. — Помните, как осенью роптали? Как ворчали, когда я запретил лезть в ледяную воду и мыть песок? Как ругались, когда до ночи лиственницу рубили, избы конопатили да печи клали?

Казаки молча переглядывались, опустив штуцеры. Травин указал на ледяные статуи.

— Золотом печь не растопишь. И от мороза им не укроешься. Вот она — плата за жадность на нашей земле. Запомните это!

— Поняли, господин сотник, — твердо отозвался Гаврила Семёнович. Над замёрзшим распадком прокатился согласный гул казачьих голосов.

— Имущество собрать, — нарушил тишину голос Травина. Он прозвучал сухо и деловито. — Лошадей у них уже нет, разбежались. А вот ружья, припасы и тёплая рухлядь в нашем деле сгодится.

Никакого мародерства в этом не было. Тайга не терпит расточительства, а казачий обычай велел: что враг упустил, то нам послужит.

Мы разошлись по лагерю, глухо хрустя снегом. Гришка первым делом направился к бывшему пленнику. Сдернул с него кожаный патронташ, отцепил пояс с кавалерийским пистолетом и, не брезгуя, снял пару добротных тулупов. Гаврила Семёнович деловито обходил палатки китайцев, донося до наших лошадей порох и прочие артиллерийские премудрости. В эту же кучу легли несколько мешков мерзлого риса.

Я же в первую очередь искал что-то совершенно другое. В вещах второго, худого англичанина нашлось то, что здесь ценилось не меньше свинца: жестяная коробка с плотно уложенным прессованным чаем