Вожак — матерый седой зверь с разодранным ухом придвинулся ближе и зарычал.

— Бьём только наверняка! — приказал я, прицеливаясь.

Первым пальнул Гришка. Один волк покатился по снегу. Я нажал на спуск британского штуцера. Английский патрон с такого расстояния оставил вожака без половины головы.

Но вместо того чтобы испугаться громового грохота и быстрой смерти товарищей, от запаха крови стая обезумела.

Все оставшиеся кинулись к нам разом. Фёдор стрельнул в упор и отбросил еще одну серую тушу, но перезарядится уже не вышло. Огромный волк прыгнул сбоку, целя Федьке в горло.

Парень попятился, поскользнулся на льду под настом и рухнул.

Всё произошло за секунду. Волк уже летел в воздухе с жутко распахнутой пастью, когда между ним и Фёдором метнулась тень.

Гришка бросился наперерез. Не успевая вытащить шашку, он встретил зверя в полёте, подставив себя.

Клыки впились Гришке в правое предплечье. Я услышал нехороший хруст. Казак глухо рыкнул, падая под тяжестью зверя в снег. Левой рукой он смог выхватить нож и принялся вслепую бить волка в брюхо. На белый снег полилась алая кровь.

Я вскинул винтовку, но не успел выстрелить. Фёдор вскочил с земли и рванулся вперед. Его шашка сверкнула в воздухе безжалостным росчерком, срубая волку голову. Только теперь хищники поняли, что человек может дать яростный отпор. Стая замерла. Я выстрелил, но, кажется, ни в кого не попал. Эхо многократно отразилось от скал, и оставшиеся волки нырнули в тайгу.

Мы кинулись к Григорию. Он лежал на спине среди красного снегу, прерывисто дыша. Тулуп не спас от звериных клыков.

На лице Фёдора не дернулся ни один мускул. Ни паники, ни слёз. Он встал на колени, зубами сорвал с себя шерстяной башлык и принялся жёстко перетягивать разорванное плечо товарища.

— Такой умный, а все равно дурак ты, Гриша… Зачем подставился? — глухо, сдерживая злость на самого себя, процедил Фёдор, затягивая еще один узел.

Гришка скрипел зубами от дикой боли, бледнея с каждой секундой, но улыбнулся одними лишь глазами.

— Дурак ты, Федя… — прошептал он. — Если б он тебя в горло взял… Агафья бы убилась с горя. А так… кому я нужен, холостой-то.

— Болтай меньше, — отрезал Фёдор, затянув и без того тугую повязку. Глаза его потемнели. — Сбережем мы тебе руку. И жить ты будешь. Теперь знай: я теперь в неоплатном долгу. Ближе, чем брат ты мне.

Я не тратил время на разговоры. Крови Гришка потерял страшно, ночной мороз его доконает. Я бросился к сумкам, сброшенным убегающими лошадьми.

Собрав по окрестностям сухие ветки, я развёл костёр. Набил котелок чистым снегом, и, как только он осел и закипел чистой водой, всыпал туда чая. Ни мяса, ни другой сытной пищи быстро в зимнем лесу не сыщешь, а чай разбавит кровь и будет греть раненого. Я снял емкость с огня и, не жалея, всыпал черные листочки. Я смотрел за тем, чтобы ореховый цвет разошелся по воде, но кипяток не успел слишком сильно остыть.

Мы приподняли Гришку, лежащего на наших тулупах.

— Пей. До дна, — велел я, поднося дымящуюся кружку к его губам.

Он пил через силу, давился, сбивался с дыхания, но я не позволял ему отстраниться. И снова моя «кулинарная магия» дала о себе знать, хотя делов-то было — чай заварить. Как только горячий вал дошел до желудка Гришки, дрожь унялась, дыхание выровнялось. Меньше, чем через час нездоровая бледность сошла с лица, выступила испарина. В таких условиях ничего толкового приготовить мы не успевали, поэтому нужно было как можно скорее возвращаться назад.

Лошади и не думали возвращаться — теперь мы могли рассчитывать только на себя. Наскоро соорудив из тонких сосенок волокуши, я и Федька уложили на них согревшегося и уснувшего Гришку.

Весь день и долгую ночь мы брели по распадку к Амуру. Мышцы горели, плечи ныли от ремней. Но Фёдор тянул волокушу с таким молчаливым остервенением, будто поклялся скорее лопнуть от натуги, чем позволить другу умереть.

Поздним утром, когда мороз начал спадать, уступая место весеннему теплу, мы вышли на гребень сопки. Отсюда открывался вид на широкую долину Амура и наш лагерь. С реки доносился низкий гул — это начинал трескаться лёд. Зима уходила.

— Дошли… — хрипло выдохнул Федька, останавливаясь и утирая пот со лба.

Я поднял голову, посмотрел вниз и замер.

Тишину морозного утра разрывал не только треск амурского льда. Снизу доносился гомон сотен голосов и ржание коней и стук топоров.

Наш лагерь был окружен.

Вокруг частокола, отрезая все пути к отступлению, расположились несколько сотен человек. Одеты как попало — кто в теплые халаты, кто в облезшие меха, — точно не солдаты. Оружие под стать одежде: от тяжелых сабель-дао до фузей и мушкетов. Осаждающие перетаскивали бревнышки, мастеря штурмовые лестницы.

— Хунхузы. Принес же чёрт, — сквозь зубы произнёс Фёдор, невольно перехватывая свой штуцер удобнее. Только тогда я обратил внимание на красные повязки и кушаки.

Хунхузы — слово, которым пугали на всей границе. — Красные бороды, речные пираты, безжалостные маньчжурские и китайские бандиты. Точно, — слухи о золоте, пройдя через непролазную тайгу, достигли ушей тех, кто жил только разбоем. Хунхузами не писан ни китайский, ни военный закон. Какое перемирие? Эта саранча пришла за добычей, и они наверняка планировали вырезать острог до последнего человека.

А мы с Федькой и тяжелораненым Гришкой стояли на холме прямо за их спинами.

Глава 13

— Сотни три, не меньше. Саранча, — глухо процедил Федор, глядя вниз через прорезь прицела своего штуцера. — Пройдут частокол — и кранты нашим. Сметут числом.

И откуда они взялись здесь сейчас? Видимо, на излете зимы место для новой стоянки искали — и на острог наткнулись.

Я лежал рядом с ним на подтаявшем снегу, оценивая обстановку. Хунхузы далеки от армейской дисциплины, их лагерь лежит хаотично, как цыганский табор, но в этой дикости крылась страшная сила. Они явно ждали момента, чтобы пойти на штурм.

— Напролом никак не пройдем, Федя. Да и с Гришкой на волокуше нас перехватят на подходах, — сказал я, отползая от края сопки.

Мы перетащили спящего Григория в неглубокую сухую расщелину, надежно укрыв его лапником. Дыхание у Гриши было ровным, но такая кровопотеря опасна для жизни. Тянуть его дальше было никак нельзя.

— И что ты предлагаешь? Сидеть тут и смотреть, как наших режут? — Федька сжал кулаки до хруста костяшек.

— Нет. Я предлагаю накормить хунхузов, — мрачно ответил я, расстегивая свою заветную сумку с припасами.

Федор