Я подобрал берестяной сверток, оставленный шаманом. Внутри оказался маленький острый медвежий коготь и щепотка сухой земли. Странный символ грядущей схватки.

— Железный человек… — тихо позвала Умка, обхватывая себя за плечи. — Старейшина не пойдет на штурм. У него больше нет верных воинов.

— Знаю, — ответил я, глядя в туман леса. — Он будет искать, где слабее всего. Нужно предупредить Травина и Игната Васильевича. Весна выйдет грязной.

Я вертел в пальцах берестяной сверток с медвежьим когтем.

— Идем к сотнику, — бросил я Умке, засовывая послание шамана за пазуху. Девушка кивнула, отложила сеть и молча пошла следом. Все еще тревожащийся Барс вылез из-под лавки и мягко переступал рядом, водя ушами во все стороны.

Травин выслушал меня не перебивая. Гаврила Семенович, волей случая оказавшийся в избе сотника с утренним докладом, только ругнулся и раздраженно почесал в затылке.

— Значит, золото британцев ему нутро жжет, — процедил урядник. — И силенок у него не осталось, коли пытался порчу за деньги купить. Изгой он теперь для тайги.

— Изгой — зверь самый страшный. Ему терять нечего, — отрезал Травин. — Охрану усилить вдвое. На воду и пищевые склады поставить проверенных людей из забайкальских. Никто из чужаков к припасам подходить не должен. Старейшина хочет ударить исподтишка.

Мы думали про осаду, про испорченные припасы или воду, к тайным поджогам. Мы ждали подлости извне. Но Батой, долгие годы бывший правителем, оказался куда хитрее. Он знал, цельный частокол так просто не разломаешь. А внутри нашего частокола уже было гнилое бревно — разлад между казаками и старообрядцами.

Ранним туманным утром, когда лагерь просыпался под перекличку петухов, тишину всколыхнул истошный бабий крик со стороны изб староверов.

Я выскочил из землянки, на ходу натягивая сапоги. С других сторон туда уже бежали люди.

У крыльца вдовы Татиной, где жила Агафья, толпились бородатые мужики в поддевках. У завалинки на коленях стояла сама вдова, прижимая руки к лицу и голося на одной ноте. Рядом валялись разорванные тушки ее единственного богатства — пяти несушек, которых она чудом сберегла зимой.

Но убитые куры были только началом. На крыше избы лежал вырезанный из дерева восьмиконечный крест. Грязный, обмазанный куриной кровью и золотым песком. И прямо поверх креста, крест-накрест, лежали два знакомых мне предмета: шелковый платок тонкой работы с золотой нитью и серебряный эфес сломанной шашки.

Дурное предчувствие скрутило желудок узлом. Шелковый платок — тот самый, что Гришка дарил Агафье. А сломанный эфес я лично бросил в угол кузницы с неделю тому назад.

— Осквернили! Дьявольское племя, никониане проклятые! — Архип бесцеремонно расталкивал толпу своими широченными плечами. Лицо старосты стало пунцовым от гнева. — Вот она, ваша казачья благодарность! Кровью святой крест мазать, иудино племя!

Толпа собиралась. Гаврила Семенович с ходу попытался навести порядок, что-то втолковывая староверам, но Архип угрожающе поднял над головой тяжелый плотницкий топор.

— Не подходи, ирод! — закричал он, указывая на окровавленный крест топорищем. — Ваших рук дело! Безбожники, думаете, раз мы вас в церковь не пустили, так нужно глумиться над нами да птицу резать⁈

Он пнул сапогом шелковый платок.

— Это Гришки вашего подарок! Он к девке-сироте клинья подбивал, а как от ворот поворот получил, так решил с ней и со всеми нами поквитаться! Выходи, Григорий, коль не трусишь!

Гришка вышел вперед. Лицо у него было белое, как скатерть. Правая рука, все еще забинтованная после чудовищного укуса, висела на перевязи.

— Ты чего мелешь, борода⁈ Я этот платок Агафье подарил, когда церковь только закладывать начали! А кровью мазать и птиц душить — я что, баба полоумная или шаман⁈

— Брешешь, щепотник! Твой платок, твой эфес — ваши казачьи проделки! Мы живыми не дадимся!

Напряжение росло до небес. Кто-то из старообрядцев стал вынимать колья из оград, казаки машинально потянулись к поясам, где висела сталь. Я метнулся в центр, вставая между Архипом и взведенным Гришкой.

— Стойте! Это козни вражьи! — крикнул я, пытаясь пересилить гвалт. — Архип, очнись! Вы же видите, что это лицедейство чье-то! Зачем Григорию приметный платок оставлять, если все остальное втемную сделано⁈ А золото откуда взялось? Казаки его с осени не мыли!

— Да почем мне знать, где вы это золото взяли⁈ Может от англичан, а теперь за нас взялись, чтоб все себе забрать! — рычал староста, не слыша голос разума.

— Это старейшина нанайцев! — крикнул я. — Он козни строит, чтобы мы друг с другом бились!

Но меня уже не слушали. Толпа гудела, перебрасываясь ругательствами. Федька, выскочивший на крыльцо дома, отгородил собой Агафью от разъяренных единоверцев. Один из старообрядцев попытался его схватить, но Федька огрызнулся, ударив мужика кулаком в скулу.

Началась потасовка. Не похожая на злую, но честную драку один на один, как у Гришки с Федей. Это была бессмысленная и жестокая свалка, в которой смешались тулупы, женские крики и уже всеми забытые трупики куриц.

Я отбил чей-то неумелый удар сбоку, перебросил через спину молодого старовера, готового кинуться на не до конца поправившегося Гришку. Травин второй или третий раз стрелял из револьвера в воздух, но это потонуло в реве толпы.

И тут ветер принес запах дыма.

— Амбары! — не своим голосом закричал кто-то с вышки. — Продовольственные амбары горят!

Драка в тот же миг прекратилась. Все, забыв про обиды и удары, поспешили к краю лагеря.

Действительно, у высоко частокола, где мы хранили запасы муки и вяленого мяса, в небо поднимался черный столб.

Пока мы сворачивали друг другу носы в центре лагеря, кто-то подошел к складам с тыла.

— Ведра! Снег! Воду! — завопил Гаврила Семенович, первым бросаясь к колодцу. Вражда ушла перед опасностью голодной смерти. Староверы, побросав оружие кинулись за водой вместе с казаками.

Глава 14

Я не побежал за водой. Мой взгляд метнулся к частоколу, за которым находились амбары. Огонь уже облизывал бревенчатые стены, но я смотрел ниже. На подтаявшем весеннем снегу, у самого основания частокола, виднелась неглубокая, свежая цепочка следов. Подметки были не наши, не жесткие казачьи сапоги, а мягкие, округлые унты.

Они вели к узкой щели между кольями.

— Умка! Барс! — Рявкнул я, бросаясь к своей землянке.

Девушка уже выбегала навстречу, сжимая в руке короткий гарпун. Тигренок с глухим рычанием бесновался рядом.

— Старейшина здесь. Он поджег склады. След уходит за частокол к реке. Вдвоем возьмем его, пока остальные тушат, — на ходу бросил я, выхватывая из подсумка револьвер.

— Иду, — коротко кивнула анкальын, ее синие глаза потемнели от ярости.

Мы выскользнули из лагеря через малую калитку у