уставился на меня как на умалишенного. Но я уже потрошил свои запасы. Китайские специи, выигранные в ма-дяо: бадьян, гвоздика, сычуаньский перец. Но главное — ниже. Туго свернутый пучок сухих старых корешков которые мне подарил сумасшедший шаман Хэнгэки перед уходом. «Корень черного духа,» — вспомнил я его шепот. «Если человек на ночь съест, он увидит то, чего боится больше всего. Свои самые страшные сны».

— Федя, слушай внимательно, — я переложил ружье британца с лестничным прицелом и запасом пуль Минье, к нему на колени. С таким штуцером не промахнешься. — Как стемнеет, я спущусь вниз.

— Митя, это верная смерть.

— Их много всяких, одеты в как попало. Каждый каждого в лицо не знают. Я доберусь до котлов — а как только начнется суета и крики, — ты ищи в прицел тех, кто громче всех орет и размахивает руками. Бей главарей. Мы панику посеем, а Травин не сплохует, из острога ударит.

Федор долго смотрел на меня, тяжело вздохнул и перекрестил.

— Упаси тебя Бог, Жданов. Если не вернешься, я с этой сопки не уйду, пока патроны не кончатся.

Ночная тайга встретила меня привычным холодом. Я спускался бесшумно, как учил Дянгу: перенося вес с носка на пятку. Мой тулуп наизнанку сделает меня похожим на отчаянного эвенка, которые наверняка прибивались к хунхузам.

Лагерь пиратов гудел. Они пили вонючую китайскую ханьши, копошились у шалашей и точили свои изогнутые дао. Я пробирался между костров, низко надвинув шапку. Пару раз меня толкали плечом, а потом обругали по-маньчжурски и оттолкнули в сторону, но я лишь поклонился и двинулся дальше.

Наконец, в самом центре табора, с наветренной стороны, я нашел, что искал: полевую кухню. Пять огромных чугунных котлов, в которых булькала густая похлебка из чумизы с мясом. Распаренные у костров повара щедро шлепали еду по мискам, в перерывах прикладываясь к тыквенной фляге.

Я дождался момента, когда двое кашеваров отошли к повозке. В несколько шагов добрался до крайнего кипящего котла.

Коренья Хэнгэки раздавлены руками до трухи. Мысленно я обращался к той древней силе что спала здесь до прихода людей:

«Я не хочу вас лечить, — думал я, закрыв глаза и сжимая пыльцу в кулаке. Мое сердце билось в такт бурлящему вареву. — Пусть в вашей крови проснется ужас. Пусть тени этой тайги обретут для вас плоть, а братья по оружию покажутся зверьми».

Я высыпал сухой корень в три главных котла, из которых кормилась бóльшая часть оравы. Затем тут же, не экономя, бросил добрую горсть бадьяна и перца, чтобы намертво перебить любую горечь страшного подарка шамана.

Похлебка на мгновение пошла густыми пузырями, а затем снова стала обычной. Разбойники все так же неспешной струйкой шли к котлам.

Задерживаться дальше было опасно. Смешавшись с толпой, я отполз к периметру лагеря и спрятался под елью. Теперь только ждать.

Прошло от силы с полчаса. Я видел, как хунхузы, то сосредоточенно, то быстро и давясь, уплетают паек у палаток и совсем уж наспех выкопанных землянок.

Все началось с дикого, нечеловеческого визга далеко справа.

Один из китайцев отшвырнул миску, схватился за саблю и с выкатившимися из орбит глазами рубанул сидевшего рядом человека.

— Демоны! Лисы-оборотни! — вопил он не своим голосом, отмахиваясь от пустого места.

Дурман расползался быстрее лесного пожара. Шаманский корень Хэнгэки да мое кулинарное колдовство ударили им в головы. У костров, за кострами началась страшная резня. Хунхузы увидели друг в друге чудовищ из легенд. Пики вонзались в спины, сабли звенели, рассекая плоть. Люди кричали, бежали в разные стороны, падали в костры и рвали друг друга зубами.

Табор сам стал адским котлом с бурлящим мясом и кровью.

Из большой юрты выскочил предводитель хунхузов — здоровенный маньчжур в богатой красной рубахе.

— Стоять! Собаки! До костей пороть буду! — зарычал он, размахивая палашом и пытаясь сдержать безумную толпу. Вокруг него встали телохранители и офицеры, которым повезло не поесть. Они вовсю орудовали древками пик, пытаясь ударами привести в чувство своих подчиненных.

Но тут с вершины сопки раздался громкий звук.

Английское оружие и казацкая рука, как десницей Господней, сразили маньчжурского бандита. Его отбросило на три шага назад, и в снег он упал уже мертвым.

Федор не стал останавливаться.

Бах! Телохранитель рухнул лицом в костер. Бах! Другой командир, пытавшийся собрать вокруг себя людей, схватился за шею, из-под ладоней текла кровь.

Смерть предводителя и нескольких командиров окончательно сломила те остатки разума, которые были в лагере хунхузов. Оставшиеся в живых бросали оружие и бежали: кто в тайгу, кто по реке, кто, не разобрав дороги, к частоколу — на верную смерть.

А в следующее мгновение над долиной Амура понесся звон нашего медного колокола.

Деревянные ворота острога с грохотом распахнулись. Из них с гиканьем и свистом вырвалась казачья лава. Впереди, на своем вороном коне, летел сам Травин, за ним — Гаврила Семенович, Иван Терентьев и еще два десятка сабель. Старообрядцы, кто умел, высыпали на стены с мушкетами, стреляя по отступающим хунхузам.

Казаки вонзились в остатки пиратского лагеря как штык в соломенное чучело. Шашки сверкали в свете костров, рубя разбойников направо и налево. Бой превратился в избиение. Не прошло и четверти часа, как все было кончено.

Я выполз из своего укрытия и спокойно побрел навстречу нашим всадникам. Гаврила Семенович, тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку тряпицей, придержал коня, когда увидел меня.

— Жданов? Ты откуда вынырнул, леший? — урядник выпучил глаза. — А мы думали, вас волки сгрызли! Там с сопки кто-то стрелял так, что чертям тошно было!

— Это Федя, — устало улыбнулся я. — А Гришка ранен. Там за сопками, в расщелине. Руку ему серый шатун порвал.

Травин, подъехавший следом все смотрел на побоище: безумных хунхузов и перебитых вожаков. Он перевел взгляд на меня, на мою измазанную сажей физиономию, и все понял.

— Опять твоя поварская ворожба, Митя? — покачал головой сотник.

— Чего в котел упало, то и сварилось, господин сотник, — пожал я плечами.

На лошадях поднялись за нашими. Федя с ввалившимися глазами, но донельзя гордый, держал наготове разряженный штуцер. Гришку мы с величайшей осторожностью доставили в лагерь, где Семен Иванович сразу же принялся за его штопку.

Когда мы вносили носилки с Григорием в госпитальную избу, навстречу нам выбежала бледная Агафья. Девушка всплеснула руками и, забыв про все запреты и нагоняи Архипа, бросилась к носилкам.

— Гриша… Живой ли? — запричитала она, хватая его за здоровую руку.

Федька остановился. Лицо его дернулось, но потом он лишь слабо улыбнулся, отступая на шаг назад и давая ей