в готовую мясную начинку я влил несколько кружек ледяной воды, прямо с мелкой ледяной крошкой.

— Это ты чего удумал, Жданов? — удивился Гаврила Семёнович, смотря на такое. — Воду в мясо лить? Оно ж расползется.

— Зато когда сварим, внутри каждого пельменя будет горячий, наваристый бульон, — усмехнулся я, вымешивая ледяной фарш здоровой рукой. — Главное — лепить быстро, пока не растаяло.

За гладкими чисто вымытыми столами сидела молодёжь. Федька, высунув от усердия язык, пытался раскатать тесто какой-то самодельной скалкой. Недалеко от него нашлась и Агафья. Девушка подхватывала вырезанное кружочком тесто, клала посередине фарша и в два счёта защипывала края ровным «ушком». Федька, то и дело забывал о тесте, заглядываясь на ее ловкие пальцы и румяные щеки.

Гришка, отдыхавший от работы в кузне, сидел ближе к углу, и, насупившись, рубил куски кабанятины отдельным тесаком. Он вроде бы смирился с тем, что Агафья выбрала Федю, но обида в нём ещё колобродила — тут не до веселых разговоров.

Умка тоже пришла помогать. Для дочери моря и тундры такие действия с мясом были в новинку. Она долго смотрела, как я защипываю края, потом взяла кружок теста, плюхнула туда фарша столько, что он полез изо всех щелей, и попыталась скатать всё это в шар.

— Не так, Умка, — рассмеялся я, подсаживаясь к ней.

Я встал у неё за спиной, взял её прохладные смуглые ладони в свои и медленно показал, как делать правильный защип.

— Сначала края сводишь… вот так. Потом уголки слепляешь. Получается «медвежье ушко».

Умка фыркнула, но в глазах её плясали весёлые искорки.

— Какой же это медведь, железный человек? У медведя уши круглые, а это на ракушку похоже. Но глупости вы придумываете знатные. Мясо же проще сварить и съесть?

— Сварим. И съедим. Зимой в дороге такой мешок спасет целую сотню. Бросил пару горстей в кипяток — и через пять минут сытная горячая еда.

К вечеру мы налепили тьму пельменей. Большие березовые подносы выносили на мороз, где они застывали быстрее, чем доходил следующий носильщик. Подошедшие пельмени ссыпались в холщовые мешки и подвешивались в холодном амбаре.

Такая работа сблизила лагерь. Стерлись мелкие обиды. За ужином сняли первую пробу. Казаки и старообрядцы ели из общих мисок, вылавливая пельмени деревянными ложками. Бульон внутри действительно остался, обжигая рты вкуснейшим мясным соком. Даже мрачный Гришка подобрел и подходил за добавкой. И хотя мысль о предателе, который еще мог быть где-то среди нас, тяжелым камнем лежала на сердце, в эту ночь люди засыпали на редкость сытыми и спокойными.

Стужа упала на Амур не просто холодом — она рухнула на нас тяжелым звенящим железом. К середине декабря морозы перевалили, по моим прикидкам, за сорок градусов, а ночами холодало сильнее. Воздух стал густым, белесым от ледяного тумана. Деревья в тайге промерзали до самой сердцевины и по ночам слышался не дальний тихий ружейный, а почти настоящий пушечный грохот треснувших стволов.

Казачий быт сузился до одного единственного желания — сохранить тепло. В избах и землянках печи топились круглосуточно, нещадно сжирая дров. На улицу выходили только по нужде, замотав лица толстыми шерстяными шарфами. Иней мгновенно схватывал ресницы, а каждый вдох обжигал лёгкие, словно воздух был замешан с солью.

Но главный враг пришёл не снаружи. Он прокрался изнутри, тихо и незаметно.

Началось всё со старообрядцев, которые из-за дальней дороги и строгости постов были слабее остальных. Сперва люди стали жаловаться на тяжелую ломоту в суставах. Затем пришла слабость: здоровые мужики, еще вчера таскавшие брёвна, еле поднимали ведро воды.

А через неделю болезнь показала свое истинное уродливое лицо.

Я зашёл в избушку Семёна Ивановича, чтобы занести ему замороженных пельменей на ужин. Фельдшер сидел у стола при свете лучины, мрачно разглядывая свои инструменты. На лавке, съежившись, маялся Гаврила Семёнович. Наш бравый урядник выглядел так, будто постарел лет на десять. Он сплюнул в жестяную миску. Слюна была густо-красной.

Барс, подросший тигрёнок, увязавшийся за мной, сразу направился к ногам фельдшера. Полосатый зверь принялся с урчанием грызть носок старого валенка, фыркая от резких запахов лекарств. Семён Иванович тяжело вздохнул и мягко отодвинул звереныша свободной ногой, но тигрёнок воспринял это как игру и набросился вновь.

— Что скажешь, дока? — хрипло спросил урядник, вытирая рот тыльной стороной ладони, не обращая внимания на возню тигра. — Зубы шатаются, ноги в синих пятнах, будто меня дрыном лупили. Какой бес меня бьёт?

Семён Иванович поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Цинга, Жданов. Скорбут, — глухо произнес фельдшер. — Кровавая болезнь. Я её на флоте видел, когда матросы месяцами свежатины не едят. Уже семеро с такими же симптомами слегли. У старовера Архипа сегодня два зуба выпало. От самой цинги не умирают, но весь организм вразлад идет, да еще и холод такой. Через неделю-две начнутся смерти.

Я похолодел. В моей прошлой жизни это было что-то далекое, из приключенческих книжек про корабли и пиратов, но здесь, в отрезанном от мира ледяном аду, цинга была абсолютно реальной. Где взять свежих овощей? Запасы лука давно подошли к концу.

— И что делать? — спросил я, наклоняясь почесать Барса за ухом. Тигрёнок аккуратно прикусывал пальцы молочными зубками. — Мяса вот у нас полно.

— Мясо варёное да мороженое от цинги не спасёт, — отрезал Семён Иванович. — Я читал про экспедиции Беринга… Можно свежее мясо и кровь оленей, как местные едят. Кислая капуста хороша. Яблоки и лимоны, коих тут отродясь не водилось.

Я нахмурился, перебирая в памяти всё, что знал о выживании. Якуты и кто-то еще из северных народов едят сырое мясо, даже праздник у них какой-то был… Но заставить наших казаков и уж тем более староверов пить оленью кровь — дело гиблое. А вот другой способ лежал буквально у нас под ногами. Точнее, висел над головами.

— Хвоя, — вдруг сказал я, выпрямляясь. — Кедровый стланик, сосна, ель. Местные охотники хвою пьют, когда чай не добудешь. В ней… — я едва не брякнул «витамин С», но вовремя осёкся, — сила дерева, что кровь очищает.

Семён Иванович задумчиво потёр переносицу здоровой рукой.

— Слыхал я про хвойный квас. Горький, что хинная кора, пить с души воротит, людей наизнанку выворачивает от одного запаха. Но… выбирать не приходится.

— А горечь мы уберём, — твёрдо сказал я. — Это уж по моей части.

В тот же день я, Гришка и ещё четверо здоровых, вооружившись топорами, отправились на сопки, проваливаясь в снег по грудь. Мы рубили молодые ветки кедрового стланика, хотя на таком морозе их можно было ломать руками. Огромные вязанки лапника